9 дней

Еще вчера не было ничего неприятнее, чем радикулит или машина на штрафстоянке. И вдруг всовывается это рыло. А ты задыхаешься и задавленно воешь, как от пинка по яйцам».

Они пошли в комнату, там за столом сидели Милютин, Юля, Худой, Ольга, Никон, Катя, Бравик и сотрудники Гариваса – Ира Янгайкина, Вацек Романовский, Игорь Гольц. На журнальном столике стояло паспарту, в объектив насмешливо смотрел красивый человек: загорелое лицо, нос с горбинкой, черные курчавые волосы с сильной сединой. Рядом с паспарту стоял стакан водки, накрытый горбушкой.

Никон глазами показал Милютину: налей. Тот свернул крышку с бутылки, разлил по рюмкам. Никон разлил на своем конце стола, осторожно встал. Он занимал пространство, в котором поместились бы двое, и всякое движение совершал бережно.

– Ну ладно… – Никон шумно вздохнул. – Лободу с Бравиком ждать не будем. Кто первый скажет?

– Ты встал, ты и говори, – сказал Милютин.

Никон послушно кивнул.

– У меня в голове не укладывается… Невозможно это принять. Совсем невозможно.

Я верующим всегда завидовал, ага… У них, когда человек ушел, то это не конец. Сам-то не верю. И Вовка не верил. – Никон поднял рюмку до глаз. – За Вовку, да. За светлую его память.

Все встали, гремя стульями, Худой бедром толкнул стол, опрокинулась бутылка «Посольской», Владик ее подхватил.

– За Вовку, – сказал Гена.

– За Вову Гариваса, – тонко сказал Худой. – Земля ему пухом.

Он прикусил губу, рука с рюмкой затряслась, водка облила пальцы.

– За нашего Володю, – сказала Марина.

 – За его память. – Она булькнула горлом, веснушатое лицо исказилось. – Простите… Не могу…

И тут ударил дверной звонок.

– Это Лобода с Бравиком… – Гена стал выбираться из-за стола. – Секунду, я открою. Не пейте пока.

* * *

Юля приоткрыла окно, унесла две переполненные пепельницы. В комнате были Гена, Лобода, Бравик, Милютин, Ольга и Никон. Остальные недавно ушли. Марина с Катей Никоненко сидели на кухне. Катя напилась, ее рвало в туалете, она полоскала рот и опять начинала пить водку.

Никон беспокойно заглянул на кухню, Марина махнула рукой: мол, иди, пусть. Гена с Милютиным сидели на диване, смотрели старые фотографии.

– Это где? – спросил Милютин. – Ай-Даниль? Точно, Ай-Даниль…

– Ну, – сказал Гена. – Девяносто второй, сентябрь.

– Девяносто третий, – поправил Милютин. – В девяносто втором он так и не приехал. В девяносто втором, летом, он все уладил с типографией, и в сентябре вышел первый номер «Времени и мира».