Одиночество с раскатистым «р»

Марья дивилась. Удивлялась ярким магазинам, тому, что тротуары ровные, что везде носятся велосипедисты и что кафе, кафе повсюду. Матерь Божья, так много!

Готовку она взяла в свои руки. Надо же порадовать Пауля.

Пауля, которому временами нужно было возвращаться к делам и усердно крутить педали. Она ждала его. За накрытым столом, полным всяких вкусностей. Это превратилось в ритуал.

Друзьям Пауля она нравилась, они называли ее «девушка с миндалевидными глазами и золотыми руками». Симпатия была взаимной, хотя Марья почти не говорила по-немецки.

Ее языком была еда, которую она готовила с любовью. И воздушные поцелуи, через стол.

Берлинское небо – серое, как слоновья шкура, а если вдруг проглядывала синева, то к вечеру она окрашивалась томатным красным цветом.

Четырнадцать дней Марья вглядывалась в нечеткие черты города, потом уехала.

И дважды вернулась.

И на второй раз осталась.

Пауль не хотел ее отпускать. А она, она давно уже попрощалась с тамошней жизнью.

Что дальше? Они поженились, вскоре после его защиты диплома.

Марья, недоучившаяся медсестра, работала помощницей по хозяйству. Готовила, ухаживала, она умела и то, и другое. Всегда быстрая, внимательная, охочая до работы. И пела, если это никому не мешало. Иногда на нее накатывала тоска по старым заборам. Тогда она садилась в электричку и уезжала за город. Любовалась крестьянскими усадьбами, бархатными лугами и замирала, когда видела ее, бабочку-лимонницу или ту, другую, чьи вишневые крылья трепетали павлиньим глазком.

Мой секрет, так она называла эти вылазки на природу.

Я познакомилась с ней, когда ее отношения с Паулем стали спокойными, едва ли не равнодушными. Они были парой, и такой сыгранной, что мне хотелось крикнуть: проснитесь, встряхнитесь! Я не говорила этого, просто наблюдала, как Марья хранит домашний уклад. Пауль был ее «счастливым билетом», домашний, солидный, довольный. По крайней мере выглядел так, особенно, когда они вместе сидели за столом. Свои заборы она держала в себе. И то, что недавно она открыла для себя русский книжный магазин с уймой немыслимых книг: о Соловецком лагере, о сталинских чистках, о палачах с Лубянки.

Этим «целительным шоком» она ни с кем не делилась. Только петь вдруг стало трудно. Марья не курила, не пила, она читала. Словно хотела наверстать целую жизнь. «Мы ничего, ничего не знали».

Пауль догадывался, как важно для нее это чтение, и не лез.

А вот танцы, это ему пришлось по вкусу.

Танцевать, без вранья, думала Марья.