Рано. Поздно. Никогда

В этих нескончаемых часах ожиданий растворяются надежды людей, размывается их терпение и вера. Волна озлобленности готова захлестнуть любого, кто попытается встать между «болящим» и заветной дверью врача. Что происходит с этими людьми? Всё очень просто: они нестерпимо устали… нет, не от этих часов в очереди, а от собственной немочи; они не могут больше ждать… нет, не врача, а финала, любого уже финала. Ожидание и неведение всегда томительнее всего.

Но больше неопределенности нет. В маленьком кабинете с бледно-зелеными стенами бледный (еще одна параллель!) и уставший врач сообщил, что ее сердцу уже ничего не поможет.

Разве что пересадка, но это невозможно, так как очередь похожа на великую китайскую стену, без конца и без начала, по сути.

Они вышли на морозный воздух и сели на скамью рядом со входом. Маме нужно было отдышаться. Он боялся, нет, он страшился повернуть к ней лицо и посмотреть на нее. Но неожиданно услышал спокойный и даже какой-то легкий голос матери:

– Ух, какой день сегодня морозный! Хорошо же!

Такой легкости в ее речи он давно не слышал.

Он не понимал – она, наконец, освободилась. Нет больше мучительной неопределенности, нет капельниц, палат, очередей. Теперь всё просто и ясно.

Писатель перевел на нее свой взгляд и заплакал. Но мама скомандовала жестко и сердито, чтобы он прекратил. Ее больное сердце не любило сантиментов.

Через четыре месяца это самое сердце остановилось.

Он стоял возле горки свежевскопанной весенней земли. Тупо смотря в нее.

Он не верил в бессмертие души, и от этого ему было еще тяжелее. Вот она какая, жизнь после. Теперь он понял – всё до этого была не пустота! А вот теперь – это она.

* * *

Наш герой вздрогнул, вспомнив те дни. Ему пришлось учиться жить заново. Оказывается, он совершенно не был приспособлен к этому. Сейчас он свыкся, но, кажется, все-таки, не научился полностью. Ему нравились выходные дни, сегодня он непременно напьется в баре и, если повезет, уйдет оттуда не один. Интересно, что думают о нем эти женщины? Он посмотрел на себя в зеркало: худощавый, высокий, с копной темных волос.

С годами его черты лица заострились, он видит в себе того человека, которого никогда не встречал – своего отца. Да, всё это не материно, а чье-то еще. Не годы берут свое, а гены. Чем еще наградило его это чужое естество: пристрастием писать или пристрастием к бутылке? Интересно, кто он, тот посторонний мужчина, смотрящий на него из зеркала? Я почти вижу тебя, отец.