Четыре

Парень принес с собой от матери банку соленых груздей, растительное масло и целую сетку овощей. Они только что уложили несколько бревен в стены часовни, которую мало-помалу складывал монах.

– Да это праздник какой-то! – искренне обрадовался Иоанникий.

– Дядяникий, так она еще и говядины сыровяленой послала. Сама делала. Но вот не знала, будешь ли ты ее есть. – Иван немного смутился, будто на преступление какое монаха подговаривал.

– Так пост, – улыбнулся отшельник, – но от добрых людей грех и гордыня не угоститься.

Только чуть, из уважения к твоей маме.

Веточками они выкатывали из углей дымящиеся клубни.

– Как в пионерском детстве, – улыбался Аникий.

– У тебя пионерское детство было? – зацепился Ванюшка.

– В другой жизни. Ой, а грузди-то какие – чудно хрустящие…

– Ты, Дядяникий, как ребенок, такой чепухе радуешься.

Аникий подмигнул:

– А чему еще радоваться? Утром солнышко встало – радуюсь. Сам встать смог – радуюсь. Ты в гости пришел – радуюсь. Смотри, какой у нас праздник на траве!

– Да уж… Уф-ф… – Ваня обжегся рассыпчатым чревом картофелины.

 – Ты мне когда-нибудь расскажешь, почему ты в монастырь ушел, а потом сюда?

– Да хоть сейчас, – снова подмигнул ему из-под седой пряди на густых бровях Ани-кий. – Делать мне там стало нечего, вот и ушел. Я там никому не нужен, кроме Бога, а самому кому-то в друзья и родственники навязываться не с руки. Понимаешь?

– Вроде как и понимаю, но не понимаю.

– А и не надо тебе. У тебя вся жизнь впереди.

И Валя. – Монах прищурился, как заговорщик.

– Валя, – ответно улыбнулся юноша. – Морсу вот еще… – Ваня протянул Аникию пластиковую бутылку. – А что до того, как ты ушел, было?

Ваня и сам напрягся от своего вопроса. Боялся, что заденет своего мудрого друга за живое или причинит боль какую. Но тот вдруг ответил совершенно непринужденно, даже радостно как-то:

– А ничего, Ванюша, не было. Ты же не помнишь, что до твоего рождения было?

– Конечно, не помню, – чуть не подавился парень.

 – Только родители рассказывали.

– Вот, а мне рассказать уже никто не может, а сам я не помню.

– Не помнишь или не хочешь помнить? – стал вдруг серьезным Ваня.

– А есть какая-то разница? – вздохнул отшельник.

– Не знаю, думал, ты мне расскажешь. А часовня в честь кого будет? – глянул парень на сруб.

– В честь Веры, Надежды, Любови и матери их Софии.

– А я вот еще спросить хотел. Знаю, что ты женщин избегаешь, уходишь в чащу иной раз.