Хвала отчаянию

В осиных гнездах умножались соты;

неукротимо крепли сорняки,

и местности обычный дух дремоты

навеивали только сосняки.

Осотом щеголял любой пригорок,

кружили семена и мошкара,

и диковато, как полночный морок,

смотрели из лощинок хутора.

    1929

Разоренные земли

Проделав марш средь сосняков на кручах,

мы очутились в выжженной стране,

где в проволоках рваных и колючих

торчала головня на головне.

Лишь очень редко стебелек пшенички

вдали качал метелкою простой;

и как-то неохотно с непривычки

мы приходили в хаты на постой.

Там жили полнотелые русинки

к одним в придачу дряхлым старикам,

война, однако, провела морщинки

по женским лбам, и шеям, и щекам.

И если кто из нас до икр дебелых

оказывался чересчур охоч,

то видел, как ряды цепочек белых,

гирлянды вшей, в траву сбегали прочь.

Нелегкий путь безропотно протопав,

в палатках засыпали мы вповал,

а свет луны тянулся до окопов

и никаких границ не признавал.

Лишь не спалось в хлевах голодным козам,

они до рани блеяли с тоски,

покуда легким утренним морозом

нам ветер не прихватывал виски.

    1929

«Трясинами встречала нас Волынь…»

Трясинами встречала нас Волынь,

пузырчатыми топями; куда

ни ткни лопатой, взгляд куда ни кинь —

везде сплошная цвелая вода.

Порою тяжко ухал миномет,

тогда вставал кочкарник на дыбы,

из глубины разбуженных болот

вздымались к небу пенные столбы.

Угрюмый профиль вязовой гряды

стволами оголенными темнел

у нас в тылу, и черный блеск воды

орудиям чужим сбивал прицел.

Позиция была почти ясна.

Грязь – по колено; яростно дрожа,

сжирала черной пастью глубина

все робкие начатки дренажа.

В нее, как в прорву, падали мешки,

набитые песком; и отступил,

покуда кровь стучала нам в виски,

кавалерийский полк в глубокий тыл.

Мы пролежали до утра плашмя,

держась над черной топью навесу,

и до утра, волнуя и томя,

пел ветер в изувеченном лесу.

    1929

«Мы улеглись на каменной брусчатке…»

Мы улеглись на каменной брусчатке

в потемках очень тесного двора,

где фуры громоздились в беспорядке.

Вдали угрюмо ухали с утра

орудия, – но сколько там ни ухай,

однако нас на отдыхе не тронь;

и мы лежали, с вечера под мухой,

вдыхая застоявшуюся вонь.

А в лоджиях, со сна еще не в духе,

лишь наскоро перестирнув белье,

почти что нагишом сновали шлюхи

и напевали каждая свое.