Перекати-моё-поле

Из всех слов на всю жизнь запомнились слова «Милосердия двери отверзи нам, Благословенная Богородица…»

После молитвы все продолжали жить своей прежней жизнью, будто ничего и не произошло. А я был связан, пленен – таким до конца и оставался в гостях у Феди.

А между тем мы быстро управились со щами, с салатом и пирогом; Мамка же с Настей вовсе не ели: налив во все стопки самогона, они негромко разговаривали друг с другом:

– Открыть-то, может, и откроют, да только нас уже не будет, а живым понадобится ли…

– Да и у нас теперь одно суеверие, ухайдокали… Мне бы Валю удачно выдать, а с Гришей уж вековать.

– И Гриша поднимется.

– Квеленький он, вот что…

– Даст Бог – выправится. Причащать бы надо…

– Кого там, сами не причащаемся… Вот и казнит нас Господь.

– Настя, Настя, сами себя и казним. За свои грехи и расхлебываемся.

– За какие грехи, когда форменное иго – рабство и есть!

Мамка приложила палец к губам и кивнула в нашу сторону.

– Ничего, пущай и они знают – и для них уготовано… Судить Семен грозит. А что, и засудят – как за колоски.

– Бог не выдаст, свинья не съест.

– А я все думаю, а зрит ли Матерь Божия наши мытарства?

– Зрит, зрит… Вон ведь жертвы сколько.

Перебирая лады, за окном как будто очнулась гармонь – это уже старший брат Симки развел мехи. Мы так и вздернулись из-за стола.

– И то ладно, хоть не унывают, – Мамка болезненно усмехнулась. – А ведь у нее шестеро.

Симка – щедрый: он разломил подсолнух и дал нам с Федей по большому куску – скамейка под окнами была занята, и все с удовольствием лузгали семена. А из открытых окон выплескивалась гармонь: и бабьи голоса без задора, как будто даже с ленцой тянули то «Хасбулат удалой», то «Меж крутых бережков», то вдруг «Скакал казак через долину».