Дом проблем

И он не мог представить, что можно жить ещё хуже, пока в их глухом селе не появились беженцы с голодающей Украины – измождённые тени, и среди них молодая девушка, по её словам, учительница, которая, желая хоть как-то отплатить за миску похлебки, всё время виновато повторяла:

– Давайте я вас научу грамоте. Вам знания в жизни помогут.

– А тебе помогли? – грустно улыбались горцы.

Трудно сказать, помогли ли знания Наже, но он считает, что очень даже помогли. И не зря он с такой тягой и даже с удовольствием учился грамоте у украинской девушки, которую приютили в соседнем доме.

Односельчане оценили рвение Мастаева, как-то пришли к нему старики и старухи и говорят:

– Вряд ли власти в столице знают об этих бесчинствах в горах. Мало того, что на посев зёрнышка не оставили, а теперь и последнее отобрали. Как мы до весны доживём? Так даже звери не поступают… Напиши письмо.

Никто подсказать не мог, а Нажа, по молодости дурак, вот так почти слово в слово и написал.

Его арестовали, отвезли в Грозненскую тюрьму и пытали, чей он шпион – английский или турецкий, а может, вовсе троцкист, кто завербовал?

Нажа ничего не понимал, тупо смотрел на следователей, а они ему злобно орали:

– Что ты, гадина, молчишь? Говори! Или ты думать не можешь?

Что он мог сказать? Он даже таких слов не знает, а думает лишь об одном: – дома молоденькая беременная жена и ещё грудная дочь, их арестом его пугают. И тут (об этом страшно вспоминать, но это было спасение) его повели в какую-то камеру – украинская девушка! Что же с ней сотворили – высохшая, как скелет, лишь глаза словно у бешеной собаки, вся в ссадинах и кровоподтёках, в разодранной одежде.

Вроде Нажа русский усвоил, да что выпытывают у девушки – понять не может. А она, скрючившись, на холодном полу, лежит и всё одно твердит: «Да». И лишь когда Мастаева стали выводить, она, истерзанная, прошептала:

– Нажа, прости.

Не виновата я. Я не хотела.

А он её и не винил, наоборот, благодарен. Она научила его читать, и его горский, как у всех горцев, глаз успел ухватить главное в «памятке», что лежала на краю стола следователя: «троцкист – расстрел», «иностранный шпион – расстрел», «вредительство и саботаж – 20—25 лет», «хищение соцсобственности – 10—15 лет»… Вот в этом Мастаев признался, даже настаивал и, видимо, по молодости получил 15 лет лагерей.