Пушкин

Я объявил ему от имени Вашего Величества прощение!.. Тут мне показалось, что Государь слегка нахмурился. Помолчав немного, Государь с живостью сказал: «Не рано ли?!» Потом, еще подумав, прибавил: «Ну, коли уж так, то мы распорядимся иначе: снарядить Пушкина в дорогу, выдать ему прогоны и, с соответствующим чином и с соблюдением возможной благовидности, отправить его на службу на юг!» Вот как было дело… А знаете, Пушкин совершенно пленил меня своей благородной манерой обхождения…

Вяземский рассказывал:

– Между тем разнеслось по городу, что Пушкина берут и ссылают.

Гнедич, с заплаканными глазами (я сам застал его в слезах) бросился к Оленину; Карамзин, как говорили, обратился к государыне; Чаадаев хлопотал у Васильчикова, и всякой старался замолвить слово за Пушкина. Но слова шли своею дорогою, а дело исполнялось буквально по решению…

Жуковский читал. Молча, жадно, лихорадочно.

– Ну как? Это можно выдержать?

– Подожди…

– Это не позорно? А? Нет, серьезно?

– Не мешай!

Жуковский читал, отмахиваясь, как от мухи, от назойливых вопросов Пушкина.

Они переговаривались, находясь, один – в комнате, согнувшийся над тетрадью, румяный от возбуждения, другой – растянувшийся в плетеном кресле на веранде, обессиленный от ожидания.

– А может, не стоит читать, выбросить все к черту, всю эту мазню…

– Замолчи же!

Пушкин, наконец, замолчал, отстал.

Жуковский глотал страницу за страницей, иногда тихо вскрикивал от восхищения, иногда вставал с места, начал даже ходить по комнате, снова сел.

Дочитал. Шумно, стесненно вздохнул.

– Ты не… ты не знаешь… – не сразу произнес он, обернувшись к веранде.

Ответа не последовало. Жуковский поднялся и вышел на веранду.

Пушкин спал, откинув голову и свесив руки. Посасывал во сне, иногда удивленно вскидывал брови.

– Ты не знаешь, кто ты, – тихо сказал Жуковсковский. – Не ведаешь.

Он опустился на стул напротив и молча глядел в лицо спящего.

Это лицо было усталым и счастливым одновременно.

Оно безмятежно, даже беспечно. Мгновенный сон владел им. Жуковский смотрел, не отрываясь, во взгляде его были нежность и изумление. Потом их сменила грусть. Относилась ли она к спящему, была ли это тревога за его судьбу, которой так непросто было распорядиться. Наверняка так. И в то же время это была грусть иного свойства, и обращена она была к себе.

Пушкин вздохнул и потянулся – долго, с наслаждением, сильно.