Откровенные повести о жизни, суете, романах и даже мыслях журналиста-международника

Барная стойка располагалась в специальном мелком бассейне на краю террасы – сидишь по пояс в воде, потягиваешь себе коктейли и дивишься на всю эту раскинувшуюся внизу аквамариновую красоту. Океанские прогулки они совершали на быстроходной чёрно-белой яхте с пятью матросами и капитаном. Команда была американской, капитан носил тёмные шорты и белый льняной китель с золотым позументом…

Ничего подобного Петя раньше не видел; только в кино, и то исключительно голливудском. Фантазия отечественных кинодеятелей не дотягивала до такого уровня при изображении западной жизни.

Это были два дня, максимально приближённые к сказке. И возвратившись оттуда, из сказки, Петя уже по-иному смотрел и оценивал реальность. Особенно родную, советскую.

Новый Петин взгляд, разумеется, нашёл отражение в его повествовании. Разбушевавшись, Петины бесконтрольные эмоции с головой выдавали его изменившееся отношение к советской действительности. Нет, нет, не подумайте лишнего! Дым отечества по-прежнему был ему и сладок, и приятен.

Однако чуть-чуть познав мир, Петя сразу же научился улавливать в этом дыме едва заметный, едва ощутимый привкус угара.

Впрочем, чего спьяну не наговоришь! Конечно, к алкогольным откровениям нельзя относиться серьёзно и уж, тем более, наутро принимать их в расчёт в качестве обвинительного материала. В России, однако, принимают. Всегда принимали пьяный бред за доказательство – «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Удивительно только, зачем пытали людей по застенкам и подвалам на дыбе, калёным железом и другими зверскими способами, когда достаточно было напоить их до потери самоконтроля – и получай подноготную.

«Подштофную». Да народ сам в очередь выстраивался бы к пыточным избам, и возникла бы тогда между ним и властью любовь. Огромная и настоящая.

Хотя случается, человек, пребывающий в абсолютно трезвом состоянии, в здравом уме и памяти, вдруг начинает говорить такое, чего и в усмерть пьяный никогда не скажет. И, главное, понимает, чувствует, что не надо бы откровенничать, что опасно это и вредно для здоровья, но несёт его на рифы, и не может он остановиться.

Хочет, но не получается. А потом неизбежно наступает расплата.

Разошлись в шесть, к открытию метро. Утро было светлое и чистое. По центру неспеша плыли поливальные машины, рассыпая водяную алмазную пыль. Бледные, истомлённые, расслабленные они брели к метро и дышали. После прокуренной крюковской кухни московский смог казался сладким, свежим и живительным.