Кондратьев и Лёля

Я сижу дома, как дура, так положено, родителями в голову вбито, а он гуляет – друзья, попойки. Может, и бабы какие были, но случайные – я бы заметила, если б влюбился. Просто неинтересны мы друг другу стали – чужие. И, как назло, беременность. Я уже видела, что дело к разводу идёт, не поправить ничего. Это сейчас понимаю: юношеский максимализм. Перетерпеть надо было года два, может, всё и сложилось бы, стало бы, как у всех. А тогда не захотела.

Аборт встряхнул, исчезли розовые очки. Не стало больше девочки, которую все любят, за которой ухаживают и присматривают.

Да что вспоминать…

– Хватит валяться! Я кофе в «каминной» подала. Пойдём!

– А я в постель хотел. Думал, буду лежать, кофе пить, смотреть… а ты мной займёшься. Ох, как хорошо мне будет.

Не хочу сейчас его слушать.

Изогнулась. Майку, белую, длинную, через голову натянула.

– Не капризничай, вставай. Поговорить о делах надо.

– Тогда я под душ сначала.

– Кофе остынет.

– А, чёрт! – рывком вымахнул поджарое тело с кровати. Потянулся, поиграл плечами: – Вот раскомандовалась!

Уселись в креслах друг против друга. Отстранились. Перешли из белого и светлого мира в темный, зашторенный и тревожный. Молчали, приспосабливаясь.

Первым заговорил Стас.

– Ну, что там делается в нашем инкубаторе?

– В инкубаторе всё в порядке. Я не об этом хочу поговорить. Ты не чувствуешь – что-то витает в воздухе?

– О чём ты, Лёля? В этой стране просто воздух такой.

Как ему объяснить, что я чувствую?

– Я серьёзно, Стас. Что-то грядёт. Грязное, тёмное… Все как с цепи сорвались, злоба сплошная. Политики, банкиры, бандиты – не различишь. Всё развалилось, заводы стоят, в деревнях голодают, братва рулит. Взрывы эти… теракты… Приватизация, ваучеры – что? Ком на нас накатывает. Неужели не видишь? Всех сомнёт, раздавит!

Ну вот… выговорилась. Зачем? Сотрясение воздуха.

Он сидит, кофе прихлёбывает. И правильно делает. Всё уже переговорено, и план намечен.

– Лёля! Перестань истерить. Что случилось?

– Извини. Устала, наверное.

Потянулся через столик, чуть чашку не опрокинул, погладил по голому колену.

Вот что я перед ним сижу, душу наизнанку выворачиваю? Кто он мне? Подельник? Всё равно – приятно. Двое полуголых, она истерит по-бабски, он лениво успокаивает. Идиллия почти семейная.