Верещагин и другие. Роман и три пьесы для чтения

– А зачем он мне, – повторила она, – если я всё слышу и не могу потом напеть на экзамене простой аккорд?

– Почему?

– Не знаю. Когда волнуюсь, начинаю фальшивить, голос срывается или вообще пропадает. Вот как сегодня. Врач говорит, несмыкание связок.

Я снова почувствовал страшную усталость. Ну, сказать ей напоследок что-нибудь… утешительное – и домой.

– Послушайте, вам сколько лет?

Отчаяние на лице. Как будто жизнь закончилась.

– Четырнадцать.

– Господи, миленький мой, да о чем мы вообще говорим? Через годик и приходите.

Позанимаетесь с педагогом (о господи, зачем я это говорю) – и приходите.

– Нет. Я больше никогда сюда не приду.

Она так решительно это сказала, так отчаянно, что мне на секунду стало интересно.

– Что так?

– Профессор, если мне, – всхлипнула, – поставили четверку, я никогда не буду великим музыкантом. А обычным я не хочу.

Не рассмеяться бы. Лучше затянуться еще разок-другой. Кажется, я все-таки улыбнулся.

– А мне-то что теперь делать прикажете? Я профессор, преподаю, даже вот сольфеджио принимаю у таких как вы на экзаменах, но считаюсь самым обычным музыкантом (ну неправда! – сказал голос внутри).

Вот помру – стану великим. Надеюсь, скоро уже.

Плакать она перестала и смотрела теперь на меня во все глаза.

– Так что давайте, миленький, поднимайтесь – и домой. Родители, наверное, с ума сходят.

– Их нет. Они в отъезде, надолго. Они вообще не знают, что я сюда поступала. Они не хотели.

– А что хотели?

– В инженеры.

Как они говорят, твердый кусок. Или твердый хлеб, не помню.

– Ну да, ну да… Ладно, неважно. Раз их нет, сдадите тихонечко еще два экзамена, получите свои пятерки, поступите. Или на следующий год.

Она не двигалась с места.

– Нет. Я же сказала – нет. Никакой музыки больше.

Тут уж я обозлился. Зауважал, но и обозлился. Подумаешь, цаца. Тут всю жизнь горбатишься за роялем, не отличаешь дня от ночи, пишешь урывками между зарабатыванием каких-никаких денег для семьи.

– Знаете что, и правильно! Плюньте. Идите в инженеры. Всё лучше, чем наводнять мир средними музыкантами.

Обиделась. К тому же она, видимо, долго удерживала слезы, и теперь они полились по щекам ручьями. Я покопался в кармане, там всегда был носовой платок. Нашел. Правда, вида он был устрашающего, но хотя бы сухой. Черт возьми, почему я не ушел сразу?! Присел на корточки, попытался промокнуть ей щеки, она отворачивалась.