Бог умер, да здравствует Бог

Путников встретили громкие крики двух ордженцев, которые были похожи друг на друга как две капли мёда в кувшине с мёдом: трудно определять схожесть отдельных существ, когда они находятся среди моря таких же низкорослых кареглазых блондинов с крепким плоским телом, худыми руками и ногами. А особенно трудным это дело становится в тёмные промозглые ночи.

– А я говорю, то была моя скотина! – кричал более низкий и широкий ордженец с жутким шрамом над левой бровью.

– Да где ж твоя! Вон у неё на ухе метка моя, с чего это она твоя-то? – вторил ему более высокий и более узкий ордженец без каких-либо примечательных внешних признаков.

– А с того это моя, что под твоей меткой моя метка стоит. Ты переметил мою овцу, чтобы заграбастать её себе!

Овца, предмет спора, молча жевала траву, косясь круглыми жёлтыми глазами на своих предполагаемых хозяев.

– Да на кой мне сдалась твоя овца! – кричал всё громче ничем не примечательный ордженец. Деревенские, заслышав его крик, отшатнулись от него, но далеко не отошли – жажда утолить любопытство сильнее здравого смысла.

 – Если бы я и захотел кого себе сцапать, я бы выбрал себе животину пожирнее да помохнатее.

– Давайте не будем ссориться, – Ларфа, лицо которой слегка подрагивало от внутреннего напряжения, успокаивающе положила на плечи спорящих свои хрупкие ладошки. – Вы чуть ли не каждый день спорите из-за этой овцы, а мы так и не можем прийти ни к какому разумному решению. Может, вам стоить разрешить этот вопрос другим способом?

– А им только за радость поцапаться друг с другом, – послышался из толпы ничем не примечательный мужской голос, и все ордженцы согласно закивали.

 – Вместо того, чтобы работать, как все остальные в поле, они целыми днями прохлаждаются в долине, наблюдая за овцами, как бы кто их не прибрал к рукам.

– Тоже мне, нашли отговорку для безделья, – раздался из темноты недовольный женский голос.

– Ага, наверняка они вдвоём договорились голову нам дурить, чтобы не работать! – пожилой ордженец, чьи светлые волосы покрыла более светлая седина, замахал костлявым кулачком в сторону нерадивых возмутителей деревенского спокойствия.

– Посмотрел бы я на тебя, коли на твоей овце чужая метка появилась, – ордженец со шрамом грубо одёрнул старичка, толпа в ответ неодобрительно загудела.

– А ты посмотри, только моих овец помечать не на чем, – ехидно улыбнулся беззубым ртом старичок, – я им всем уши поотрубал, чтобы таким прощелыгам, как этот, неповадно было свои грязные метки ставить.