Возлюбленная псу. Полное собрание сочинений

И над ее холодным трупом

Печальный Пес протяжно взвыл

И, быстро скрывшись за уступом,

Помчался в лес таким, как был.

И с той поры годы проходят,

Сияет лунный лик вдали,

И Пес в тоске мятежной бродит

И ждет чего-то от земли;

Но там, где зло вполне уснуло,

Где тихо, сонно и светло —

Собачьим духом шибануло,

То, значит, псиной понесло…

Что зверь, конечно, зол – мы знаем:

Он не пленялся красотой,

Ему могила мнится раем,

А жизнь – неконченной мечтой.

Больная мысль, живое слово,

Желаний всплеск, игра души —

Конечно, нам уже не новы:

Мы знали многое в тиши!

О как туманны сказки эти!

Они, быть может, не про нас:

О том, чего и нет на свете,

Они поют в вечерний час.

Мелькнут века, погаснут своды,

Рассеется ночей краса,

Но восхвалятся злые годы

Ее возлюбленного – Пса!

Но, мысленно покинув все мирское, утонув в волнах музыки слов, Тальский не заметил, как подъехал к берегу реки, где корчма манила теплом и своим немолчным гулом.

Войдя в нее, он действительно заметил сонмище мужиков. С озверевшим видом, нелепо размахивая руками, они горланили солдатские и иные частушки, и рев их бился, подобно пойманному льву, о вспотевшие окна. Пролетали слова:

Ах, мой милый, мой хороший,

Ты купи мине калоши,

А в калошах буква «ять» —

Я приду к тебе опять…

Случайно зашедший охотник, пьяный, как и другие, целился из ружья в зеленую лампу; его собака, ошпаренная чьим-то грязным кипятком, выла у последней грани безысходности.

Кое-где, скинув пиджаки, дрались, и зубы выбивали мелкую и быструю дробь сорвавшейся злости. Молодой парень, будто бы только что сошедший с лубочной картинки, плакал о

жизни загубленной,

где образ возлюбленной,

образ возлюбленной – Вечности —

с яркой улыбкой на милых устах…

И над воем и испарениями человеческой толпы лежало угарное, беспросветное похмелье, похожее в углах комнаты на черную, жуткую бездну. Не было ни рассудка, ни воспоминанья о голодных миллионах, только залихватское веселье, пьяный разгул кабацкого вина.

Многие хотели уйти домой, но спотыкались на дороге и падали на девственный, звенящий снег, и оставались беспомощно лежать, покинутые Богом и людьми, причем некоторых из них сильно и отвратительно тошнило.

Тальский позвал уже нализавшегося кучера и поехал дальше. Пути конца не было, и мороз обнял, покорил его своим царственным, неумолимым величием. Легли поля, снежно-синие и жуткие в своей неприступности.