Под управлением любви

Но это все потом, потом,

когда-нибудь, быть может.

И нету сведений о том,

ч т о Время нам предложит.

Еще придет тот главный час

с двенадцатым ударом,

когда добром помянут нас

и проклянут задаром.

Еще повеет главный час

разлукой ледяною,

когда останутся от нас

лишь крылья за спиною.

«Как наш двор ни обижали – он в классической поре…»

Как наш двор ни обижали – он в классической поре.

С ним теперь уже не справиться,

хоть он и безоружен.

А там Володя во дворе,

его струны в серебре,

его пальцы золотые, голос его нужен.

Как с гитарой ни боролись —

распалялся струнный звон.

Как вино стихов ни портили —

все крепче становилось.

А кто сначала вышел вон,

а кто потом украл вагон —

все теперь перемешалось, все объединилось.

Может, кто и нынче снова хрипоте его не рад,

может, кто намеревается подлить в стихи елея…

А ведь и песни не горят,

они в воздухе парят,

чем им делают больнее – тем они сильнее.

Что ж печалиться напрасно: нынче слезы

лей – не лей,

но запомним хорошенечко и повод, и причину…

Ведь мы воспели королей

от Таганки до Филей,

пусть они теперь поэту воздадут по чину.

Мой почтальон

Всяк почтальон в этом мире, что общеизвестно,

корреспонденцию носит и в двери стучит.

Мой почтальон из другого какого-то теста:

писем ко мне не приносит, а только молчит.

Топчется в темной прихожей в молчании строгом,

круг оттоптал на пороге у самых дверей.

Радостный день и объятия там, за порогом,

горестный мрак и утрата в пещере моей.

Мой почтальон презирает меня и боится,

жаждет скорей от меня отбояриться, плут.

Там, за порогом, мелькают счастливые лица,

там ни о чем не жалеют и писем не ждут.

Вот наконец, изгибаясь и кланяясь, что ли,

будто спасаясь, спешит по обратной тропе.

Как он вздыхает легко, оказавшись на воле,

как ни о чем не жалеет, теряясь в толпе.

«По Грузинскому валу воинственно ставя носок…»

По Грузинскому валу воинственно ставя носок,

ты как будто в полете, и твой золотой голосок

в простодушные уши продрогших прохожих струится.

Но хотя он возвышен, и ярок, и чист, и высок,

не успеешь моргнуть – а уже просочился в песок,

и другими уже голосами гордится столица.

Как чиновна она, неприступна она, брат, с крыльца,

и не сходит уже позолота с ее, брат, лица,

так что в тесном квадрате двора поспевай, брат,

вертеться.