Под управлением любви

Он слаб и одинок, но сладок и возвышен.

Уже который раз он разрывает тьму…

И хочется верить ему.

Когда пройдет нужда за жизнь свою бояться,

тогда мои друзья с прогулки возвратятся,

и расцветет Москва от погребов до крыш…

Тогда опустеет Париж.

А если все не так, а все как прежде будет,

пусть Бог меня простит, пусть сын меня осудит,

что зря я распахнул напрасные крыла…

Что ж делать? Надежда была.

Романс («Стали чаще и чаще являться ко мне…»)

Стали чаще и чаще являться ко мне

с видом пасмурным и обреченным

одна дама на белом, на белом коне,

а другая на черном, на черном.

И у той, что на белом, такие глаза,

будто белому свету не рады,

будто жизни осталось на четверть часа,

а потом – всё утраты, утраты.

И у той, что на черном, такие глаза,

будто это – вместилище муки,

будто жизни осталось на четверть часа,

а потом – всё разлуки, разлуки.

Ах, когда б вы ко мне заглянули в глаза,

ах, когда б вы в мои поглядели, —

будто жизни осталось на четверть часа,

а потом – всё потери, потери.

«Как хорошо, что Зворыкин уехал…»

Кириллу Померанцеву

Как хорошо, что Зворыкин уехал

и телевиденье там изобрел!

Если бы он из страны не уехал,

он бы, как все, на Голгофу взошел.

И не сидели бы мы у экранов,

и не пытались бы время понять,

и откровения прежних обманов

были бы нам недоступны опять.

Как хорошо, что уехал Набоков,

тайны разлуки ни с кем не деля.

Как пофартило! А скольких пророков

не защитила родная земля!

Был этот фарт ну не очень-то сладок.

Как ни старалась беда за двоих,

всё же не выпали в мутный осадок

тернии их и прозрения их.

Как хорошо, что в прозрении трудном

наши глаза застилает слеза!

Даже и я, брат, в моем неуютном

благополучии зрю небеса.

Что же еще остается нам, кроме

этих, еще не разбитых оков?

Впрочем, платить своей болью и кровью —

это ль не жребий во веки веков?

«Гомон площади Петровской…»

О.

Гомон площади Петровской,

Знаменка, Коровий вал —

драгоценные обноски…

Кто их с детства не знавал?

Кто Пречистенки не холил,

Божедомки не любил,

по Варварке слез не пролил,

Якиманку позабыл?

Сколько лет без меры длился

этот славный карнавал!

На Покровке я молился,

на Мясницкой горевал.

А Тверская, а Тверская,

сея праздник и тоску,

от себя не отпуская,

провожала сквозь Москву.