Второй вариант

У порога притулился топор, между железной печкой и нарами ровной поленницей лежали дрова. В самой печке аккуратным топырком была уложена на сухой мох лучина. Дрыхлин поднес спичку, мох голубовато загорелся. Но дым через дверцу повалил в избушку.

– Снегом забило дымоход, – деревянно произнес Давлетов. Он еще не отошел, сидел на нарах без движения.

Савин вызвался прочистить трубу, хотя ему до смерти неохота было подниматься с березового чурбака. Дрыхлин, разглядывавший на подоконнике какие-то рогатульки, остановил его:

– Я сам, – и выкатился наружу.

Слышно было, как он загремел чем-то, потом глухо застучал по трубе. Савин, собравшись с силами, тоже вышел из зимовья. Дрыхлин стоял на лестнице, высвечивал карманным фонарем чердак.

– Знаете, Женя, здесь лыжи, – сказал. – Может, и хозяин близко.

К реке от зимовья вела запорошенная тропка. Савин пошел по ней и остановился у самой кромки крутого берега. Юмурчен спал, закутанный в снежное одеяло.

Подошел, ровно бы подкрался, Дрыхлин. Савин повернулся к нему:

– Что за рогатки вы разглядывали в зимовье?

– Охотничий инструмент. На нем шкурку соболя растягивают.

– Никогда не видел соболя.

– Королевский мех, Женя! Самый красивый – игольчатый соболь. Представляете, по черному меху – серебряные нити. Бешеные деньги! Вашей бамовской зарплаты не хватит на одну шкурку.

Савин подумал: «А кто же их носит, такие дорогие шкуры?» И тут же вспомнил магазин мехов в Столешниковом переулке, куда он забрел как унылый попутчик своей королевы, увидел ее нервные пальцы, разглаживающие мех шубы, на которой висела бирка с четырехзначной цифрой.

Потом возле шубы появилась красивая фарфоровая женщина с плавными жестами, а с ней невзрачный носатый мужичок, выплативший враз эту несусветную из четырех цифр сумму…

Мелькнул кадр из прошлого и исчез. Не место ему было в этой боголепной тишине уходящего дня.

Дрыхлин потопался, ушел в зимовье… Савин еще постоял, чувствуя, как густеет вечер и ползут с той стороны реки глубокие тени.

Из трубы потек дым и белым рукавом потянулся вверх.

Когда Савин вошел в зимовье, иней по углам уже не курчавился. Давлетов зажигал керосиновую лампу, стоявшую на столе. Стал вставлять в горелку стекло, оно тут же лопнуло.

– Горожанин вы, Халиул Давлетович, – сказал Дрыхлин. – Разве можно холодное стекло на огонь? Давлетов не ответил.