Второй вариант

– Белку Ольхону сварю, – сказала.

Снова села за стол, взглянула на Савина. Он почувствовал ее взгляд, но глаз не поднял. Красная, запекшаяся на морозе тушка, которую она привычно бросила в закопченное ведро, странным образом повлияла на Савина. Он вдруг перестал видеть в ней женщину, осталась лишь охотница: а профессия почти всегда ставит свою печать. Какая уж тут женственность, если приходится убивать и сдирать шкуры?… И резкие скулы, и чуть заметные белые лучики у глаз. Подумал, что ей никак не меньше двадцати пяти, а то и больше… А впрочем, какое ему дело до этого?…

Дрыхлин спросил:

– Как же вы, милая девушка, попали в охотницы? Ведь тайга – не дом родной.

Жить здесь одной, в такие юные годы!..

– Как раз дом родной, – сыпанула по плечам черными волосами.

Все-таки она могла меняться как-то враз. Смахнула улыбкой заботы, и опять показалась Савину пухлогубой раскосой девчонкой.

– Не одна я здесь. Амака со мной. За Тураном.

– За Тураном – понятно: за перевалом. А Амака – медведь?

– Ты все знаешь, гость.

Ты самый хитрый. А он – самый сильный, – показала на Давлетова. – Амака – медведь. Наш род от медведя. Амака – по-нашему, пожилой человек, старик. Мой Амака – дядя Кеша. Мы охотимся вместе. Он сильный и добрый, как сытый медведь.

– И как ваш промысел, удачный?

– Соболь не любит железа. Теперь в тайге много железа.

– Это государственная необходимость, – серьезно произнес Давлетов.

Она невесело улыбнулась.

– Пустые ловушки? – спросил Дрыхлин.

Она махнула рукой: мол, и не спрашивайте.

Савин смотрел на нее и никак не мог отвязаться от мысли, что подобное с ним уже происходило. Хотя точно знал, что не было и быть не могло. Он силился понять эту возникшую из ночи женщину. Как она ходит сутками по тайге, ночует в таких вот избушках, не боясь одиночества и зверя.

Он вспомнил другое лицо и длинные ломкие пальцы, теребившие штору. Мужской магнитофонный голос объяснялся в любви неведомой женщине: «Твои глаза – напротив…» А напротив него были глаза святых, мудро смотревших с трех икон в углу…

– Где ты ходишь, бойе? – вдруг обратилась к нему Ольга.

 – Чьи следы распутываешь?

– Он у нас задумчивый, – сказал Дрыхлин.

– Молчанье – ограда мудрости, – произнесла она.

Встала, подошла к печке. У Ольхона торкнулись вверх уши. Он подождал, пока хозяйка сняла ведро, вильнул закрученным хвостом. Она вышла из зимовья, он – за ней.

– Хороша охотница, а? – обратился Дрыхлин к Савину.