Собрание сочинений в двух томах. Том I

Дело в том, что Проня (по его же собственному признанию) постоянно пребывал с похмелья.

– Опохмелись, – советовали ему бывалые люди. Но Проня только сокрушенно мотал тяжелой головой и отвечал всегда неизменно одно и то же: «Поздно». Что было поздно, почему, этого от него никто добиться не мог. По этой самой причине кое-кто из затонских называл Проню (за глаза, конечно) пьяной харей, хотя пьяным никто никогда его не видел. И никто, наверное, во всем затоне не ощущал с такой остротой всю горечь трезвых будней, как этот великомученик Проня… Таков был Илья Муромец.

– Похож? – почему-то в единственном числе спросил за моей спиной Василий. Я как раз думал о Прониной загадке и потому сразу ответил.

– Похож.

– Тогда давай закурим, – будто трудный экзамен сдал, облегченно вздохнул Василий.

Два других, молодца прототипов в моей памяти не вызывали, и я подсел к столу.

Может, совпало так, а может, Василий назначил именно этот срок (время было как раз обеденное), но только мы закурили, как в будку пожаловала и сама заказчица.

Дуська была деревенская, бойкая, но жила трудно: воспитывала двух сыновей без мужа. Три года назад муж ее, вертлявый моторист Пашка, сманил ее из родной деревни в затон. Разбитной, «боеч на боечи», как звала его матрос Строповна, – поддавшись общему соблазну, он бездумно укатил в Тюмень, жил там уже второй год и Дуське никаких вестей не подавал. Она, конечно, переживала, мучалась, но на людях виду не показывала.

Пооббив у порога валенки, Дуська шагнула на середину избушки и с радостью спросила:

– Уже?

– Как велела, так и закончил.

Она затихла, любуясь картиной, а Василий, уже уверенный в себе, сразу спросил:

– Ну?

– Хорошо… Только куда это он глядит? Да и загородился-то от чего? Будто от солнышка… – она помолчала и добавила. – Не-ет, ты, Вася, подрисуй!..

– Чего?

– А хоть деревеньку какую… И чтобы солнышко всходило.

– Где это я тебе подрисую? На лбу, что ли, у тебя, места-то нет!

– А вон сзади-то до самого неба пусто, – уберется.

– Это же копия! – ища сочувствия, повернулся ко мне Василий.

– А все равно. Подрисуй!.. Тогда и возьму. А так что это – одни лошади.

Василий поглядел на нее пристально, что-то соображая, и, обреченно махнув рукой, сдался.

– Ладно! Будет тебе светило. Завтра об этих пор загляни.