Фея

Свежий ноябрьский воздух ворвался в комнату и честно вступил в борьбу с затхлым кисляком из шпрот, табака и перегара. На проспекте уже шумело московское утро, люди стекались ручейками в сторону метро или возвращались с ночной смены, мамаши паковали полуспящих детей в машины, а, кажется, никогда не спящий дворник Селим рылся в подъездном мусорном баке, трамбуя отдельно пивные банки и картон.

Павел с удовольствием глубоко вдохнул в себя осеннее утро, сел на подоконник, еще раз затянулся, стряхнул пепел… и завис, уставившись на зажатую между пальцев тлеющую сигарету, которую не прикуривал.

«Что за?..»

– Так что ты там просил? У бога своего. Утырок.

Спокойная интонация голоса, уверенность в превосходстве, уничижительный, насмешливый тон и общая ощутимая сила в секунду выдернули Павла из так и неосвоенного им рая и отбросили обратно в сегодняшний сон со всеми его ужасами и беспомощностью. Его снова затрясло, бросило в жар и пот. Резко накатила знакомая до слез тоска, захотелось скорее выпить, напиться, забыться, изговнять очередной день, а затем и ночь.

Пальцы обожгло, рука дернулась и окурок, разбрызгивая искры, улетел на крышу чьей-то машины. Он так и продолжал стоять, глядя на видимый между домами клочок проспекта и пролетающие по нему машины.

– Сядь на место. Пока в окно не съебался.

Павел медленно повернулся. В глубине комнаты, в кресле, которое отделял от дивана журнальный столик с объедками, несмотря на полную темень, он видел силуэт человека.

Его уже не трясло. Колотило древним советским перфоратором.

Было холодно, но пот крупными ручьями сбегал из подмышек в трусы, содержимое которых сжалось в детскую дульку. Хотелось ссать, к маме, на луну и нахуяриться.

– Ты… Вы… Кто ты?.. Вы… Я сейчас в милицию… полицию…

– Сядь, не зли меня.

Рама за спиной захлопнулась. «Блядь!» – подпрыгнул Павел и, сделав один быстрый шаг, сел на диван. Себя он не чувствовал. В голове не было никаких мыслей, кроме одной, пульсирующей огромными яркими буквами рекламного баннера: «Пиздец!»

«Господи! Пусть это будет белка! Пусть я съехал – хер с ним! Примут, отка?пают… Больше никогда, ни капли, клянусь, Господи!.

.»

– Господи, отка?пай меня?

В этот раз интонация была другой. Такая обычно сопровождается презрительной ухмылкой. Колотило уже с амплитудой эпилепсии, грудь сжало, а в глазах потемнело. Он начал задыхаться.

– Под ногой.

– Чт… Что? – на выдохе переспросил Павел.

– Под ногой. Справа. Опусти руку. Крякнешь еще.