Сеньора

Девушка достала ее и убрала в бархатный бумажник, который положила в карман платья.

Она зазвонила в колокольчик, и тотчас в комнату вошел слуга. Аурелия с непринужденным видом передала ему письмо, сказав коротко и резко, словно боясь отступить от принятого решения в последний момент:

– К сеньору Лемосу! Срочно!

Отдав это распоряжение, Аурелия почувствовала такое спокойствие, которое наступает в душе, когда в ней унимаются бури. Наконец она решила вопрос, от которого зависела ее жизнь; не полагаясь на волю случая и не позволяя водовороту светской суеты увлечь себя, она нашла в себе душевные силы, чтобы взять происходящие события под свой контроль и распорядиться собственным будущим так, как она считала нужным.

Именно поэтому Аурелия обрела спокойствие, вновь придавшее ее красоте нежное выражение смиренной печали.

Дона Фирмина, как это обыкновенно бывало, ждала решения Аурелии относительно того, как они проведут утро. В обязанности доны Фирмины не входило ничего, кроме как угождать девушке, составлять ей компанию и выполнять любые ее пожелания и капризы.

За это компаньонка, помимо уважительного к ней отношения, ежемесячно получала неплохое жалование, которое откладывала на тот случай, если для нее снова наступят трудные времена, подобные тем, что ей пришлось пережить после смерти мужа.

– Аурелия, сегодня вы предпочитаете остаться дома?

– Может быть. Но, если у вас другие планы, я не желаю, чтобы вы отказывались от них из-за меня.

– Вы хотите побыть одна?

– Мне есть чем занять время. У меня появилось одно серьезное дело! – ответила девушка с улыбкой.

– Вы уже решили исполнить какой-нибудь обет?

– Нет. Скорее это мой постриг.

Аурелия засмеялась, и как раз в тот момент слуга объявил о приезде сеньора Лемоса, которого он тотчас пригласил в комнату.

– Ваше послание застало меня в пути – я ехал в Ботафого[20 - Ботафого – район Рио-де-Жанейро.]; Жозе остановил меня, когда я был на проспекте Машадо.

И вот я к вашим услугам, Аурелия.

Сеньор Лемос, невысокий старик, чрезмерной тучностью не отличался, но был круглобоким, словно китайская ваза. Несмотря на полноту, ему были свойственны живость, резвость и подвижность, которые подчеркивали неутомимый задор, читавшийся в его маленьких блестящих глазках. В нем сразу можно было узнать одного из тех весельчаков, которые никогда не прочь от души посмеяться.