Зиска. Загадка злого духа

Ее лицо, глаза мне так знакомы: но где, где же я ее видел и разыгрывал перед ней дурака прежде? Может, она работала натурщицей в какой-то студии? Возможно, я видел ее в дни бедности, и образ ее так прочно отпечатался в моей памяти, что теперь, несмотря на изменившуюся обстановку, я сразу его узнал? Мне знаком даже аромат ее волос… кажется, он проникает мне в кровь… опьяняет… отравляет… душит!

С яростным жестом он вскочил, однако после минутной паузы снова сел и уставился в пол.

Беззаботная музыка, доносящаяся из бальной залы, плясала в воздухе вокруг него, преломлялась и сладостными отзвуками отражалась от стен; но Жерваз ничего не слышал и не видел.

– Боже мой! – проговорил он наконец, задохнувшись от волнения. – Возможно ли, что я ее люблю?

Глава 3

В бальной зале час от часу становилось все веселее. Наверное, прозвучит банально, однако празднествам такого рода маскарадные костюмы придают особую свободу, яркость и очарование. Те же люди, что в обычных траурно-черных фраках молчаливы, серьезны и строго соблюдают все правила приличия, переодевшись во что-нибудь красочное и живописное, из тех времен, когда одежда была делом не только моды, но и искусства, вместе с фраком отбрасывают привычную сдержанность: не просто выглядят как нельзя лучше, но каким-то чудом меняют и манеры – становятся изысканно любезны, остроумны и обаятельны настолько, что родные и друзья взирают на них в изумлении и спрашивают себя, отчего их близкий вдруг так переменился к лучшему.

Немногие читали «Sartor Resartus»[18 - «Перекроенный портной» – роман Томаса Карлейля, представляющий собой пародию на Гегеля и философию немецкого идеализма; биография вымышленного немецкого философа по имени Диоген Тёйфельсдрёк. ] с пользой для себя, поэтому, в отличие от Тёйфельсдрёка, не понимают, что «Мир держится шитьем» – иначе говоря, поведение человека зависит от того, во что одет; костюм времен Людовика Пятнадцатого или Шестнадцатого вдохновляет своего носителя на изящные манеры и изысканную вежливость с дамами, а костюм нашего девятнадцатого века порождает резкость, отрывистость, краткость в речах, быть может, более искренних, но отнюдь не льстящих прекрасному полу.

На маскараде всегда больше флирта, чем на обычном балу. Вот и сейчас, после первого десятка танцев, когда над башенками и минаретами Каира, осветив все видимые предметы почти так же ярко, как днем, взошла прекраснейшая из лун, в коридоры и на террасы «Джезире-Паласа» высыпали многочисленные парочки.