Третья весна

Он с улыбкой посмотрел на него:

– Чего это тебя так прозвали?

Тот в ответ тоже усмехнулся:

– Когда отец сюда приехал, он сначала был пекарем, горячие булочки продавал. Потом только устроился на железную дорогу. А Булочкой сначала его прозвали, а потом и меня тоже.

Светислав нарочито внимательно разглядывал его волосы, потом – боты:

– Кажется, тебя недавно хотели принять в СКОЮ? – Да.

– И… Чего же тебя не приняли?

Он пожал плечами:

– Не знаю.

– Потому что дурака валял, вот почему. Что ж ты не поехал на магистраль[6 - Имеется в виду строительство «добровольными молодежными бригадами» в конце 40-х – начале 60-х автомагистрали «Братство – Единство» от Любляны до Скопье (Е-72).

]?

Опять он пожал плечами:

– Я записался. Но у меня переэкзаменовка была по латыни. Пришлось остаться.

Светислав весело подмигнул ему:

– Да ну! Из-за латыни? Ты, дружище, остался ради блондиночки, а не из-за латыни!

И тут ему вдруг пришло в голову, что он опять – по привычке! – пускается в интимные рассуждения, и потому парень обязательно начнет врать.

Сам же его и принуждает к этому! И потому заранее обозлился на самого себя и на ожидаемый ответ, который еще не успел прозвучать.

Но Булочка сокрушенно признался:

– Да, и из-за нее. Но в этом году мы записались оба. Обязательно поедем.

Молодого прапорщика это признание сильно задело. «Так и мы могли бы, – автоматически подумал он, ощутив боль в сердце, – и мы могли бы».

Он опять с болью изгнал из мыслей образ, который причинял ему столько страданий.

– А знаешь ли ты, – продолжил он многозначительно после короткой паузы, – знаешь, почему я тебя вызвал?

Волейболист посмотрел в сторону, после чего втянул голову в плечи, будто в ожидании пощечины.

– Не знаю, – испуганно произнес он. – Понятия не имею.

Светислав посмотрел на него с жалостью. «Все они одинаковы, – подумал он. – Все лгут. И по большому счету, и, как сейчас, по малости, и когда презираешь их, когда должен и хочешь сломить их, и когда они симпатичны тебе и хочешь помочь им.

Чертово дерьмо человеческое, им лишь бы подальше от власти, несмотря на то, что она тут, рядом с ними. Как же быстро их восторг от свободы прошел!»

И вдруг в тот момент, когда он отыскивал настоящее, спокойное слово, его пробил кашель. Покраснев, он вытащил из кармана чистую белую тряпицу размером с полотенце, долго откашливался в нее, после чего вытер нос.

– Мудак ты, ничего не знаешь, – произнес он сквозь тряпку.