На нашей улице

Один раз мы пришли к бабе Тосе, но на двери висел замок. За пыльным стеклом виднелся тетрадный листок: «Получаю отходы. Не ждать».

– За комбикормом ушла, – разочарованно протянул папка.

Мы покрутились у памятника, делать нам было совершенно нечего. Домой идти не хотелось. Я услышала писк, съёжилась и показала пальцем на кусты. Папка бесстрашно вытащил оттуда лопоухого щенка.

– А кто у нас такой маленький? – осведомился он, – А где твоя мамка? Выгнала тебя? Ты пиво пил?

Я смеялась, зажимая рот ладошками.

– Придётся усыновить! – вздохнул папка.

По дороге к дому мы пересекли пустырь, но собаки в щенке своего не признали. Отец поднимал его за шиворот и строго спрашивал у стаи:

– А ну, чей? У кого совести нет? Эх, вы, животинки бессловесные, а я вас уважал!

Собаки молчали и даже отворачивались.

– А давай его спрячем? Мамка обрадуется!– хитро предложила я.

– А давай!– отец сунул щенка за пазуху.

Найдёныш поёрзал, согрелся и затих. Он высунул кургузый хвост из-под выпростанной папкиной красной рубахи.

За этот хвост и дёрнула мамка, когда мы открыли калитку. Не подумала…

Испуганная животинка коготками пропорола на груди и животе своего нового хозяина длинные борозды. Папка вскрикнул, а мама заплакала. Красная нейлоновая рубаха взмокла от выступившей крови, а щенок шмякнулся оземь и заскулил.

– Третьего уже приносишь, дурак этакий! Куклачёв! – всхлипнула мама, прижимая вату к ранкам.

Отец молчал, покусывая губу.

– Куклачёв кошек любит! – вступилась я, – а папка мой не дурак, а слесарь шестого разряда.

Его каждая собака знает. И не смей кричать больше! Никогда!

ТОГДА ПРИЯТНОГО АППЕТИТА!

Не знаю, как обстоят дела с первой любовью у других, у меня было всё предельно просто. Она была невзаимной.

Я, восьмилетняя Ирочка, и мои родители жили в кирпичной четырёхэтажке. Наши окна смотрели на неуютный двор с хлипкой деревянной беседкой. Две плакучие ивы по краям создавали подобие симметрии в этом негармоничном мире. Напротив моего дома стоял его близнец – серый образец гения хрущёвской городской архитектуры.

А в этом доме в подъезде наискосок жили моя подруга Людка и мой непримиримый враг Димка.

У нас имелся к друг другу странный интерес, замеченный не только бабушками у подъезда, но даже и моим папой, который редко выныривал из нутра книжного томика. Димка был длинный, нескладный, с оттопыренными ушами. Носил короткие брючки от школьной формы и шерстяную олимпийку, заштопанную на локтях и у ворота.