Любовник для замужней женщины

Любовью их отношения вряд ли можно было назвать. Скорее это было некое любопытство полов, отчасти желание почувствовать себя людьми взрослыми, мужчиной и женщиной. Ведь в юности так хочется побыстрее стать взрослыми! Впрочем, и любопытство и желание и всё, что они себе нафантазировали, испарилось через месяц, когда Маша объявила растерянному Петру, что она, кажется, залетела…

Она и сама растерялась и с ужасом думала, что теперь скажет родителям? Не менее её был взволнован и Петр, он не готов был становиться мужем и отцом, да и не хотел этого.

К счастью, как вскоре выяснилось, Маша ошиблась, всё обошлось благополучно. Однако после этой отрадной для обоих вести молодые люди, не сговариваясь, стали избегать друг друга, желание продолжать отношения у них пропало. В институте они лишь здоровались и поспешно расходились в разные стороны, словно боялись даже несколькими словами обменяться. Когда же институт был окончен, они расстались окончательно, на долгие годы потеряв друг друга из виду.

И вдруг через столько лет судьба случайно свела их вновь. В Инвестиционном фонде, руководителем так называемого среднего звена которого являлась Мария Андреевна Егорушкина, появился Пётр Григорьевич с весьма заманчивым предложением и для самого фонда и для той фирма, где трудился Пётр.

Дело к обоюдной выгоде, окончили скоро, подписали соответствующие документы. А после зашли в кафе и под бокал вина с удовольствием стали вспоминать милые сердцу далёкие уже студенческие годы.

На прощанье обменялись телефонами и в ближайшее время договорились встретиться – обоим очень хотелось вновь увидеться. Потом встречались ещё и ещё раз. Тайные свидания эти – их семьи, разумеется, ни о чём не подозревали, – взбодрили однообразную жизнь Марии, да и Пётра, кажется, тоже. Будто в пресное, давно опостылевшее кушанье, кто-то милосердной рукой бросил щепоть душистых пряностей.

Мария словно помолодела. Какие волнительно-сладостные ощущения испытывала она, возвращаясь домой и сочиняя версию своего непривычно долгого отсутствия, которая к её немалой досаде, не вызывала недоумения ни у безразличного ко всему, кроме книг, мужа ни тем более у сына.

А ей так хотелось, чтобы её пытались подловить на противоречиях шитого белыми нитками алиби, слушали недоверчиво или многозначительно молчали, переглядываясь между собой. Но ничего этого и в помине не было. Переодевшись, она повязывала фартук и шла на кухню готовить ужин.