Яшка

Алевтина Тимофеевна тоже была доброй, но как-то совсем по-другому. Как по-другому, Яшка тогда ещё не знал. Но границу чувствовал чётко. У него, вообще, с самого раннего возраста было какое-то особое чутьё на границы. Маленький он никогда не выползал за границу кровати, если случайно забыли поставить спинку, палец к горящей спичке подносил всегда так, чтобы было тепло, но при этом не обжигало. И даже один раз, бегая с мальчишками во дворе, чудом удержался на краю свежевыкопанной канавы, которую какой-то дурак вырыл прямо посреди улицы и наполнил водой.

На самом деле, это меняли водопроводные трубы, но Яшка же этого не знал. А носился он, по словам мамы, как угорелый, ничего перед собой не видя. Да, не видя. Зато, чувствуя.

Понятие «чужие» появится у Яшки позже, потом, когда он станет Яшей, Яковом и даже Яковом Борисовичем. А пока, кроме «своих», были еще «не свои». К «не своим», кроме Алевтины Тимофеевны, относились тёти и дяди, двоюродные и троюродные братья и сёстры (несмотря ни на какое родство), остальные дети детского сада (и неважно, их это была группа или другая), весь остальной персонал хирургического отделения клиники, кроме медсестры Вали, молодой, с карими, удивительно тёплыми глазами.

Она иногда играла с Яшкой, когда у неё было не очень много работы. «Не свои» были соседи, хотя и давно знакомые, привычные, но не свои. И еще, кроме «своих» и «не своих», был весь остальной мир, который уже никак не разделялся, а был просто так. Сам по себе. А Яшка – сам по себе. Будто не в нём, а рядом.

Вообще, пять лет было очень счастливое время. Раньше, до пяти, он, Яшка, сам не помнил, ему только рассказывали потом, когда он подрос. А пять лет помнил очень хорошо. С пяти лет начинался весь отчет Яшиной сознательной жизни. И устроена эта жизнь была хотя и вполне обыкновенно, но очень здорово. Утром – подъём, что рано – это ерунда. Яша почти всегда просыпался сам, иногда даже раньше, чем мама придет будить. Дом, в котором семья Борисовых занимала одну из четырёх квартир (комната, кухня, а в ней – настоящая печка, а ещё большая кладовка и целый садик под окошком) был деревянным и очень старым.

Проснувшись, Яшка прислушивался, как скрипят ставни за окошком или половицы, а иногда просто смотрел на потолок, представляя себе всякие разные картинки: самолёт, небо с облаками или даже со звёздами и космическим кораблём. Надо сказать, что вечер Яша уже тогда любил больше, чем утро, и чётко понимал почему.