Поход на полночь. Александр Невский

Одни на расчищенной полянке настелили елового лапника. Другие спешно потрошили лосей, вываливая из них сизо-кровавые кишки. Шкуру не снимали, а уложили туши на лапник распоротыми животами вниз, растянув в стороны задние и передние лосиные ноги, чтобы мясо мух не приманивало.

– Как ввечеру солнце сядет – мухота пропадет, по холодку, на волокушах конями вывезем.

Оставшиеся охранять добычу охотники развели костер, сели трапезничать.

– Княжич, – позвали от костра, стоявшего в сторонке, Александра, – спробуй лосиной печенки – скусно.

Немолодой дружинник протягивал Александру окровавленной рукой кусок только добытой теплой лосиной печень: – Вота как! – говорил он, откусывая от блестящего парного ломтя. Пол лица и борода были вымазаны у него лосиной кровью. – Печенку-то можно прямо так исть – сладкая. А шулюм19) мы апосля наварим.

Александр глянул на дружинника, на гору вонючих потрохов с желваками синих кишок, и закрыв рот ладонью, отбежал в кусты. Там его согнула рвота.

– Вона… Вона! – приговаривал, умывая его, бледного и обмякшего, тиун Яким. – Чего сомлел-ти! Чай не младенец! Пора, княжич, себя в руках держать! Че ты как девка!

Возвращаясь в город, охотники весело переговаривались, смеялись, всадники, ехавшие стремя в стремя, обнявшись, горланили песню. Брат Федор ехал рядом с отцом, о чем-то с ним оживленно разговаривая. А он – Александр, едва держался в седле, его мутило, голова кружилась, и тошнота подступала к горлу.

В истопленной по случаю охоты бане он париться не стал, а только облился горячей и ледяной водой, отерся холстиной да и побрел к себе в опочивальню, рухнул на постель.

Душил стыд, что он оплошал, и что охота, про которую он столько слышал и так ее ждал, оказалась совсем не такой, о чем мечталось, а главное, что он, по всему выходит, для потехи этой княжеской не гож… И стоял в ушах, резал душу детский заячий крик…

Как пришла, мать он и не слышал – неверно чуть забылся сном. Когда открыл глаза, она сидела рядом и гладила его по голове теплой ласковой ладонью.

– Мама! – выговорил он, припадая к материнской руке губами, и заплакал.

Мать обхватила его голову, прижала к своему большому животу (сколько помнил мать Александр, она всегда была в тягостях – всегда носила во чреве новое дитя).

– Мама! – говорил он, всхлипывая, – Негожий я к охоте. И князь я стану никудышный…

– Ну что ты, что ты… – утешала его мать. – Не печаль сердечко.