Поход на полночь. Александр Невский

Отец сидел в темном углу. Тускло поблескивал снятый шлем…

Александр подошел, пал перед ним и положил голову отцу на колени. Тяжелая отцовская рука бережно легла на его голову и гладила, гладила, словно маленького ребенка, утешая.

– Что ж теперь поделаешь… – шептал отец, – что поделаешь,… На все воля Божья. Стало быть, теперь ты старший…

Широко перекрестясь, встал князь Ярослав, наклоняясь, шагнул в проем лестничный. За ним покорно двинулся Александр. Они спустились с хоров. Отодвинув кованую дверь и нагнувшись, Александр вышел из храма.

Весь мир сделался бел. Белизна ослепляла. Княжич зажмурился и долго стоял, закрыв глаза, привыкая к холодному воздуху, к зиме… Отец стоя рядом, молчал. Потом, не сомневаясь, что Александр последует за ним, совсем по-стариковски сутулясь, пошел к коням, которых поодаль держали дружинники,… Тяжело поднялся в седло.

Александр глянул вверх на него и увидел: темные густые волосы отца, за тот срок, что они со смерти Федора не виделись, подернулись сединой…

– Пойди в баню, да апосля выспись…– приказал отец, – Заутра, после молебна, на Юрьев град 30) идем… На Медвежью голову31), куда черниговские прикормыши сбежали…

Глава пятая

Первые сечи

1.

Вот тогда в походе, когда качались они в седлах стремя о стремя на бесконечной дороге, или ехали, сидя рядом, в санях, или на ночных привалах лежали у костра, накрывшись одним плащом под мигающим звездами зимним небом, возникло меж ними чувство, даже не понимания, а единения, когда и слов-то особых не требовалось.

Думали сходно, говорили так, словно один начинал фразу, а второй ее заканчивал. И благоговел Александр перед открывшейся ему в отце духовной глубиной, тому, что передумал и выстрадал отец, а теперь словно переливал из старых мехов в новые – выстоявшееся зрелое вино размышлений своих.

А князь Ярослав дивился ранней мудрости сына своего, тому, как он умеет спросить и выслушать. Потому и говорил Ярослав без боязни, что Александр может что-нибудь не так понять, и говорил много, как может быть первый раз за всю жизнь.

Ибо никому никогда замыслов своих и размышлений никогда не открывал. А теперь не боялся показаться сыну своему слабым, и, не таясь, рассказывал и об ошибках своих, и о бедах, кои себе и другим сотворил. Иной раз и слезу смахивал, не стесняясь сына, ибо почувствовал в нем, по всем временам жизни человеческой, такую редкость – искреннюю сыновнюю любовь.