Отрочество. Юность

За перегородкой долго ещё слышалось, как, продолжая бранить всё и всех и проклиная своё житьё, она швыряла свои вещи и драла за уши свою любимую кошку; наконец дверь приотворилась, и в неё вылетела брошенная за хвост, жалобно мяукавшая кошка.

– Видно, в другой раз прийти чайку напиться, – сказал Василий шёпотом. – До приятного свидания.

– Ничего, – сказала, подмигивая, Надёжа, – я вот пойду самовар посмотрю.

– Да и сделаю ж я один конец, – продолжал Василий, ближе подсаживаясь к Маше, как только Надёжа вышла из комнаты, – либо пойду прямо к графине, скажу: «так и так», либо уж… брошу всё, убегу на край света, ей-богу.

– А я как останусь…

– Одну тебя жалею, а то бы уж даа…вно моя головушка на воле была, ей-богу, ей-богу.

– Что это ты, Вася, мне свои рубашки не принесёшь постирать, – сказала Маша после минутного молчания, – а то, вишь, какая чёрная, – прибавила она, взяв его за ворот рубашки.

В это время внизу послышался колокольчик бабушки, и Гаша вышла из своей комнаты.

– Ну чего, подлый человек, от неё добиваешься? – сказала она, толкая в дверь Василья, который торопливо встал, увидав её. – Довёл девку до евтого, да ещё пристаёшь, видно, весело тебе, оголтелый, на её слёзы смотреть. Вон пошёл. Чтобы духу твоего не было. И чего хорошего в нём нашла? – продолжала она, обращаясь к Маше. – Мало тебя колотил нынче дядя за него? Нет, всё своё: ни за кого не пойду, как за Василья Грускова.

– Да и не пойду ни за кого, не люблю никого, хоть убей меня до смерти за него, – проговорила Маша, вдруг разливаясь слезами.

Долго я смотрел на Машу, которая, лёжа на сундуке, утирала слёзы своей косынкой, и, всячески стараясь изменять свой взгляд на Василья, я хотел найти ту точку зрения, с которой он мог казаться ей столь привлекательным. Но, несмотря на то, что я искренно сочувствовал её печали, я никак не мог постигнуть, каким образом такое очаровательное создание, каким казалась Маша в моих глазах, могло любить Василья.

«Когда я буду большой, – рассуждал я сам с собой, вернувшись к себе на верх, – Петровское достанется мне, и Василий и Маша будут мои крепостные. Я буду сидеть в кабинете и курить трубку, Маша с утюгом пройдёт в кухню. Я скажу: «Позовите ко мне Машу».