Полымя

Увиденным патриарх остался доволен, свершениям братии порадовался, на золотые купола, заменившие серую оцинковку, подивился. Вот только мост… И с Иринеем ему встретиться не удалось – занемог старец. Думали даже, отдаст Богу душу, но все же выкарабкался. Опять, что ли, молитвой?

На середине моста участковый придержал шаг, притопнул ногой. Из щелей между досками поднялось облачко земляного и древесного праха. Да, пора новить, а то рухнет, беда будет.

Он переложил пакет из руки в руку и направился к воротам.

Нищенствующих сегодня было трое. Тетку, заложившую Тютельку, участковый опознал сразу. Описание, словно мимоходом данное отдельскими, было кратким, но ярким, не спутаешь.

Он подошел и навис над ней. Тетка обшарила его глазами – сначала безразличными, потом настороженными. Хотя Егоров был в гражданском, но, видно, что-то почувствовала, какую-то опасность. Потому что стоит и молчит, буркалами сверлит, и чего надо?

«Чего надо?» – голос у нищенки был глухой, скрипучий.

Игорь Григорьевич не ответил.

И не шелохнулся, давя на психику.

Тетка заерзала на скамеечке, специально сделанной низенькой, чтобы каждый проходящий сверху вниз глядел на несчастную, судьбой обиженную, добром обделенную. Чужое ничтожество так возвышает! Ну как тут не бросить копеечку? Да, и тут психология, как с тельняшкой, значками на груди и беретом.

«Надо чего?» – повторила тетка.

Егоров снова не ответил.

Губы нищенки задергались. Могло показаться, что она сейчас завопит, скликая людей на помощь, но участковый был уверен, что кликушества не будет, его на крайняк придержат.

Но он до предела доводить не будет.

Егоров поднял пакет, перевернул и вывалил его содержимое на землю. Сверху упал, придавив одежду, солдатский ботинок, грубый, потертый, и один – два Тютельке были без надобности.

«Знач так, – начал он, – забирай шмотье и передай там, сама знаешь, где и кому, что все на этом. Мы забудем, и вы забудьте. Поняла?»

Нищенка кивнула.

«А чтобы лучше дошло и крепко запомнилось…»

Начищенный ботинок опрокинул банку из-под сметаны с мелочью на дне.

Да и купюры, наверное, тоже бросали, только их сразу припрятывали, чтобы у идущих мимо и готовых подать от щедрот своих не возникла мыслишка, что, мол, довольно с нее, ишь сколько накидали.

Монеты раскатились в стороны и заблестели желтым и белым.

«Мужчина! – стегнул по плечам гневный голос. – Вы что творите? Как вам не стыдно?!»

Егоров обернулся.