Полымя

«Надо действовать. Но кому достанет самонадеянности иль безрассудства сказать, что это – плохо, а это – хорошо? Вы – Маяковский? Вы – крошка-сын, усвоивший отцовские наставления?

Да и будет ли слушать тот, кто уверен, что знает, как надо и как не надо. А если выслушает, то с какой стати ему верить чужим словам?

Желтая грязь благополучия рвет души. Как дрожат пальцы, когда в них шуршат бумажки с водяными знаками, пейзажами и памятниками. Какие разводы, какие линии!

Или все это шелуха? Пройдет, как цыпки на руках ребенка.

И кого поставить против? Мало людей, с кого можно писать иконы. Да и есть ли, были ли? Это иконописцев всегда хватало. Как у Феофана, именуемого Греком: белая полоска носа, скулы, черные тени под глазами и мячи мускулов под чем-то алым. И у товарища Дейнеки те же символы и каноны: ни шага вперед, ни шага назад. И ни шага в сторону – критики, они такие, пристрелят.

И очень много слов. Правильных и пустых, ибо гармония – в пустоте.

И как привлекательна ложь, почитаемая за правду, ибо красота – в простоте.

Все больше тех, кто рубит с плеча. Взмах – и напополам, до земли, до седла. Чистота взмаха и чистота помыслов. Возлюбившие себя, они достойны ненависти.

Я ненавижу их. И слепну от ярости».

Та же опера. Только заголовок другой – «Перепутье». И тот же апломб. Макулатура.

* * *

Шлепая лапами, подлетел Шуруп. Ткнулся башкой в колени, требуя внимания.

– Чего надо?

Ответ ясно читался во влажных собачьих глазах.

– Э, брат, продрыхся, теперь поиграть?

Псина довольно осклабилась.

– Не пойдет, – отверг притязания Олег.

Шуруп задумался: не цапнуть ли хозяина за «зефирку», чтобы не заносился? Но не решился – за такое можно и по носу получить. Выбрав иную тактику, он сделал стойку, забросил лапы на колени капризуле, сотворил умильную физию, потянулся…

– Только без телячьих нежностей! – увернулся Олег. – Меня ими не проймешь.

Шуруп фыркнул обиженно, но лапы с коленей не убрал и губы держал поблизости, готовый продолжить ласки, если его опекун вдруг осознает свою неправоту и отбросит это возмутительное равнодушие.

Олег потрепал пса по холке:

– Не сердись. Вот, можешь съесть. – Олег поднес к собачьей морде смятый в хрусткий шар лист бумаги. – От сердца отрываю.

Шуруп понюхал, брезгливо скривился и обиделся еще больше.

– Да, – согласился Олег, – вещь малосъедобная. – Он бросил шар на пылающие поленья.