Милостью Божьей

Я снова бегу за ней, высокая трава смыкается за моей спиной, и мне так весело, я смеюсь и не могу остановиться!

Но бабочка легко взлетает, поднимается выше и выше, а я слежу за ней из высокой травы, одного со мной роста…

Папа хотел познакомить лес и меня, сам он был хорошо знаком с этим лесом. Называл по именам цветы и деревья, как жаль, что я не могу вспомнить ни одного названия.

Он узнавал птиц по голосам, и тоже называл мне их имена, а я слушала и кивала своим огромным бантом. И во мне жило радостное предчувствие, что я ещё не раз приду сюда, что это только начало, счастливое начало огромной и прекрасной жизни.

Через много лет воспоминание об этом счастливом дне вылилось даже не в стихи, а в песню…

Память

Мне с памятью не справиться никак —

И помнить, и не помнить невозможно,

Как тёплая отцовская рука

Мою ладошку держит осторожно.

Все мы на память обречены,

В память посвящены,

Она, словно свет далёкой звезды,

Как ясный свет далёкой звезды,

Огромной, огромной —

Первой величины.

А травы выше роста моего,

И надо мной и бабочки, и птицы,

И больше я не помню ничего,

Что с этим днём одним могло б сравниться…

Все мы на память обречены,

В память посвящены,

Она, словно свет далёкой звезды,

Как ясный свет далёкой звезды,

Огромной, огромной —

Первой величины.

Те травы были скошены войной,

И рядовыми на войне убиты

Отец и детство пулею одной —

Но только ничего не позабыто…

Все мы на память обречены,

В память посвящены,

Она, словно свет далёкой звезды,

Как ясный свет далёкой звезды,

Огромной, огромной —

Первой величины.

2. Своя война

И следующий осколок – уже война. Наверно, это был не первый день войны. Мы уезжаем, уезжаем! Папа с нами не едет, ему надо везти в эвакуацию свою школу. Не едет и дедушка, отказался наотрез с необычной для него твёрдостью.

Папа отвёз куда-то приемник, Хороший, с одним весёлым зелёным глазом, с ручками, которые можно было крутить и слушать, что хочешь – голоса, музыку, чужую речь.

На долгие годы место между окнами занимает чёрная тарелка репродуктора, похожая на большой безглазый рот. Его нельзя было заставить говорить или петь, он говорил, только когда сам хотел, и пел, когда хотел сам.