Разъезд Тюра-Там, или Испытания «Сатаны»

Но у пилотов был богатейший опыт, приобретённый на войне, закончившейся недавно – посадку они выполняли с ювелирной точностью

Мальчишки, сидя на травке неподалеку, с благоговением наблюдали, как пилоты, словно боги, выходят из «Дугласа», как звонко потрескивают остывающие цилиндры моторов, как непередаваемо красив абрис фюзеляжа и как изящно нависает над ними правое крыло со стреловидной передней кромкой.

Посадкой пассажиров всегда руководил Гогия. В этот раз к нему, подобно назойливой мухе, приставал с просьбой пропустить в самолет щупленький горбатый соплеменник.

– Если тебе так необходимо лететь, почему своевременно не купил билет? – спрашивал по-грузински Гогия.

– Пули ки ара! (Денег нет!) – отвечал жалобно горбун.

– Нельзя сажать в самолёт лишнего человека, – объяснял горбуну Гогия по-грузински. – Полет проходит на высоте четыре километра над Клухорским перевалом Главного Кавказского хребта, и малейшее превышение грузоподъёмности делает полёт опасным.

Летчики терпеливо дожидались конца перепалки. Какой может быть перегруз? Они вылетели из Сухуми с полной загрузкой самолёта и запасом горючего до Клухори и на обратный путь. И ничего. Преодолели перевал без вопросов. Половину горючего уже сожгли, что облегчило самолёт почти на тонну. А тут горбун. В самом деле, что весит тот горбун? Баран больше весит, чем горбун. Они сейчас на прогрев моторов сожгут больше бензина, чем весит весь горбун вместе с ботинками.

Но они не вмешивались, всё-таки Гогия – официальное лицо, пусть он и решает.

Гогия же стоял в самолете, полностью закрыв собой дверной проем, а горбун, глядя на него снизу вверх, на трапе. Оба они, подогреваемые южным темпераментом, отчаянно жестикулировали, громко, почти криком, доказывали на грузинском языке – один, что ему позарез необходимо лететь, а другой – что не имеет права пустить в загруженный самолет.

– Цади акед! (Иди отсюда!) Торе мовклав ахла! (А то убью!) – кричал доведенный до белого кипения Гогия.

– Шени чириме! (Дорогой!) – умолял горбун. – Мэ минда Сухумши! (Мне нужно в Сухуми)!

Наконец, терпению начальника пришел конец. У Гогия от бессилия (в самом деле, не драться же с щуплым горбуном) непроизвольно появилась на лице гримаса отчаяния, похожая на ту, что появляется перед тем, как человек начнёт плакать.