Плач льва

Лаборантка осторожно забрала у девушки стакан.

– Ты чего испереживалась-то? Он – твой научный, что ли? – Женщина решила, что молчание Юленьки подтвердило правильность ее предположения, и продолжила спокойно увещевать: – Так ты не переживай, тебе нового дадут, ничем не хуже. Странно, конечно, что он тебе не сказал, но, знаешь ли, наверное, выполнение отцовского долга для него гораздо важнее, чем преподавательского. И за это, как женщины, – она многозначительно взглянула на живот девушки, – мы с тобой его осуждать не будем.

Если бы Юленька могла, она бы сказала, что как раз соблюдение отцовского долга этого мужчину (если, конечно, его можно теперь называть этим словом) не волнует абсолютно. Но она не решилась, покорно кивнула и шепнула:

– Не будем.

– Вот и славненько. Как ты? Отпустило? Идти сможешь или тебя проводить?

Получив отрицательный ответ, лаборантка с облегчением принялась выпроваживать девушку:

– Ступай домой и ни о чем не беспокойся. Ты вообще не об учебе сейчас должна думать, понятно? – И глядя вслед уже медленно удаляющейся Юленьке, неожиданно добавила: – И мужу своему скажи, чтобы не позволял тебе расстраиваться по пустякам, слышишь?

– Скажу, – из последних сил обернулась девушка.

У нее даже получилось выдавить на прощание некое подобие улыбки, хоть и заметно кривой, и совсем невеселой. Юленька больше не плакала. От сильной боли, бывает, рыдают раненые, а убитые молчат – им не больно и не страшно. Их нет. И это невыносимо.

– Это невыносимо! – решила пожаловаться на судьбу пожилая гардеробщица.

Кивнула на очередь из жаждущих сдать и забрать верхнюю одежду и спросила, в отчаянии закатывая глаза: – Когда это закончится?

Юленька не понимала, о чем с ней разговаривают. Мертвые непонятливы. Смерть – понятие необратимое. Но она все же ответила. Ответила себе:

– Никогда.

– Почему никогда? Летом, – удивленно продолжила разговор гардеробщица.

Но Юленька не реагировала. Реакции – привилегия живых организмов. Пальцы девушки больше не дрожали, плечи не сутулились.

Она надела пальто и впервые за последние месяцы посмотрела не на отражение своего живота, а на выражение лица. Спокойное лицо, только бледное. Что ж, обычное состояние для тех, кто отмучился. О чем еще она могла подумать? Что еще ей стоило сказать? Ничего. Разве что только... И в зеркало полетело холодное, равнодушное обвинение:

– Дура ты, Юль!

9

Марта лежит на спине, извернувшись самым немыслимым образом.