Плач льва

Она мечтала играть на фортепиано, развить свой художественный вкус, научившись прилично рисовать, стать первой на областных соревнованиях по гимнастике и получить медаль, которая даст преимущества, необходимые для девочки из приличной, но не слишком обеспеченной и к тому же не московской семьи, при поступлении в вуз. Ей не нужна слава Рихтера, Глазунова или Алины Кабаевой, поэтому по окончании школы на дежурном листке планирования появились всего три короткие записи: красный диплом, семья, работа. Очередность значения не имела.

Сообщение врача означало для Юленьки только одно: семьей она обзаведется чуть раньше, чем работой, и только. В свои цветущие двадцать лет она нисколько не сомневалась в том, что миром правит исключительно любовь, и верила в то, что маленькая жизнь, зародившаяся внутри, есть не что иное, как одно из весьма эффективных средств управления планетой. «Ребенок – это награда, ребенок – это радость, ребенок – это удовольствие, благодать, праздник» – так думала Юленька, летая по улицам Москвы с блаженной улыбкой.

– Ребенок – это, знаешь ли, ответственность, – услышала она, притормозив возле профессора.

– А ты боишься ответственности? – Девушка скорее подначивает, чем беспокоится всерьез.

– Конечно, нет! – Мужчина слишком горяч и поспешен. – Просто, видишь ли, дело такое не простое. Тут надо подумать.

– О чем? – Юленька недоумевает. Она не верит своему секундному предположению, но все же спрашивает: – Ты что, не хочешь ребенка?

– Естественно, хочу! – Восклицание получается особенно быстрым.

Профессор старательно отводит глаза в сторону, но говорит обиженно, с укором, старается пристыдить: – Дура ты, Юль!

– Дура, – с облегчением соглашается Юленька, уткнувшись в гладко выбритую, пахнущую дорогим, конечно же, купленным женой парфюмом щеку. – Дура, – повторяет она с придыханием, прижимаясь к мужчине сильнее, словно старается раздавить настойчивый внутренний голос, тревожно повторяющий разумное, как никогда: «А вот и нет!»

3

– Нет, нет, нет, даже не думай! Не гляди на меня так – не разжалобишь! Спускайся! – Артем смотрит вверх, где упрямая Марта, надменно отвернувшись, не собирается не только слушаться его, но категорически отказывается удостоить хотя бы взглядом.

Марте тринадцать. Она уже не маленькая и не желает подчиняться. Артем, однако, сдаваться не собирается:

– Марта! Ну давай же, девочка! Семь этажей – это не так уж и много.

Марта и не думает шевелиться.