Заметки на биополях. Книга о замечательных людях и выпавшем пространстве (сборник)

Мне б записывать, а я со ртом открытым –

так, что сами угощенья залетали, –

слушал их под сенью кукол и открыток –

тех, которые в окошке отцветали.

Устрашаясь стрекотанья Секлетиньи,

Аграфеновой гофрированной ткани,

я жевал и дожидался епитимьи:

Катерининых суровых толкований.

Секлетинью она ставила на место,

обрывала Аграфену грозным басом…

Чтобы в доме без дрожжей всходило тесто,

квас малиновый сменялся желтым квасом,

чтоб в углах не заводилось обстоятельств

места, времени и нового устоя.

…Изо всех словечек, вывертов, ругательств

не запомнил наизусть ни одного я.

(Только это – только «озеро пустое».)

Но остались моей греческой латынью

Катерина, Аграфена, Секлетинья.

Еще в девках культбазовская бабушка Катерина была сильна физически и работяща. И вот эти-то ее качества могли перевернуть историю России. Да-да…

В молодости она жила в деревне недалеко от Владимирского тракта, по которому отправляли в Сибирь ссыльных, – в традиционном староверском доме.

Поскольку дом был староверский, он стоял на краю деревни. И именно в окно этого дома однажды постучал бородатый невысокий человек – по всему беглый каторжник. Староверы всегда были настроены враждебно по отношению к любой власти и беглых принимали. Приняли и его. Прежде чем пойти дальше на запад, он несколько дней прожил в доме моих староверских предков и помогал моей тогда четырнадцатилетней бабушке колоть дрова.

Физически сильная Катерина вполне могла однажды опустить колун не на чурку, а на его голову, и тогда не было бы в мировой истории никакого Сталина, а разве что где-то петитом мелькнул бы малозначительный большевик-экс Джугашвили, сгинувший до Октябрьского переворота.

Но повести себя так у бабушки еще не было оснований – она же не знала, что из-за этого рябого грузина раскулачат за две коровы и сошлют ее отца (хозяина дома, принявшего беглого), а ее старшую дочь Евдокию после войны и Дахау отправят в колымские лагеря. И что лично была знакома со Сталиным, культбазовская бабушка узнает только перед самой войной, когда в доме появится первая книга на русском, а не на церковно-славянском, – букварь моего будущего отца Парня с многочисленными портретами Сталина, в том числе и молодого, бородатого, времен арестов и побегов.

Впрочем, Сталина бабушка не ругала, она вообще была сдержанна на язык, единственным и главным ее ругательством было вот это, не на шутку пугавшее меня в детстве «озеро пустое».