По весеннему льду

Относительно недавно она перестала маскировать краской седину, и в тёмно-каштановых прядях появились серебряные штрихи. Сначала это пугало, годы словно вырвались из подполья и конспирации – заявили о себе в полный голос. Но по мере неуклонного наступления серебристых волос на тёмные, Тома почти физически чувствовала облегчение, словно ей не надо было врать. Но женщина, которая смотрела на неё из зеркала, уже не имела отношения к тем воспоминаниям, что связывали её с Павлом. Так почему же она так напряжена, и уходит из дома словно на эшафот? Странное недомогание притупилось, но не прошло полностью, хотелось свернуться калачиком под одеялом и спать.

Только спать. Спать, спать и спать. Баронет, лежащий на своей подстилке грустно и с упрёком взглянул на неё. Уходишь, мол, бросаешь меня одного.

– Я по делам, Баринька, скоро вернусь, – пробормотала Тома, испытывая острое желание никуда не ехать. Она даже села в коридоре перед дверью, сгорбившись, словно ей предстояла не обычная поездка в город, а дальний тяжёлый путь.

Баронет решил, что всё обошлось, и улёгся на её ногах, блаженно вздохнув. Тома окончательно расстроилась, пробормотала что-то о бессовестных людях и решительно вышла из дома. Баронет тоненько просительно тявкнул за дверью, потом замолк.

По дороге Тома старалась ни о чём не думать и просто плыть по течению. В конце концов, она Пашке ничем не обязана, просто дружили малышнёй. Не более того. Разве она сможет разрулить проблемы взрослого, совершенно уже чужого человека. С какой-то страшной, запутанной семейной историей.

Как чужой ребёнок оказался в их семье? Как такое вообще возможно… Хотя случилось это всё в девяностые, а годы те были тёмные, стихийные. Тома стала вспоминать то время, самый хвостик миллениума, совпавший в её стране с окрашенной кока-кольными яркими цветами свободой и бесконтрольным бандитизмом. И именно сейчас, когда сонное безысходное затишье взорвалось бурлящими протестными митингами, именно сейчас эта далёкая история опять всплыла в её личной, частной, обособленной от большого мира жизни.

Тома реагировала на происходящее живее и болезненнее Матвея, который умел отстраняться от сиюминутного, пока не было возможности оценить происходящее с некоторого расстояния, времени или раздумья. Он предпочитал погружаться в работу, возделывать, так сказать, свой сад.

Тома очень хотела научиться такому же подходу, чтобы лишний раз не пороть горячки в оценках и суждениях по поводу назревающих перемен, плохих или хороших, Бог весть.