Куко́льня

– Можете мне показать две могилы?

– Это зачем?

Дверь поддалась и с хрипом отворилась. Они спрятались от дождя.

Андрей хлопнул удостоверением:

– Расследование ведём.

Сторож с сомнением бросил взгляд на улицу туда, где ливневая машинка пришивала небо к земле.

– С вами ещё кто-то?

Ромбову стало неудобно за дурацкий пафос.

– Пока нет.

– Что за могилы?

– Софии Гусевой и Нины Ромашки.

– Это у которых памятники испортили?

– Вы их помните?

– Забудешь тут. Как же. Шуму навели… Пойдём, – сторож закутался плотнее в камуфляжную куртку и повёл гостя за собой.

 – Какой-то малолетний кретин балуется, а виноват кто? Я им говорю: как мне одному уследить, тут закрасить – минута, разве заметишь? А они орут, плачут. Ну я могу понять – могилу ребёнка осквернили. Только я-то тут при чём?

Вид у него был как у недовольного Кентервильского привидения из советского мультфильма.

Земля под ногами за день не успела превратиться в кашу, но местами расползалась под подошвами начищенных ботинок и прилеплялась по бокам.

Ромбов пытался перепрыгивать от островка к островку, семенил по дощечкам. Провожатый шлёпал сапогами уверенно.

Остановились у Гусевой. Действительно, портрет был испорчен. Но не бессмысленной чёрной кляксой, а ровной, аккуратной полоской, распылённой на глаза.

Могила казалась прибранной: траву недавно скосили. Родственники явно следили за порядком. Свежих отпечатков обуви не было. В углу стояли потерявшие лоск венки. Ромбов с нескольких ракурсов сфотографировал памятник, могилу и портрет с полосой.

Дворник тем временем сидел на лавочке, молча поглядывал на процедуру.

– Вторую могилу мать обнаружила? – спросил Андрей, складывая в рюкзак вещи.

– Да не, чего же она будет тут ходить. Та девочка – с другой стороны кладбища. Это я заметил уже после разборок. Привёл их, показал.

У Нины Ромашки была забытая, полностью заросшая могила и скромный портретик, поперёк которого чёрной краской – такая же аккуратная черта.

Ромбов повторил процедуру.

– Родственники не приходят?

– У нас не отель. Книги посещений не держим. – Сторожу до смерти надоело мёрзнуть под дождём.

Иногда Андрею казалось, что время замирает. Он зафиксировал момент. Капли висели в воздухе, готовые разбиться. Замер говор в объёме леса, раздавшегося к лету. Застыли посетители смерти у других захоронений. Свежесть и зелень торжествовали в воздухе. Кентервиль нервно похлюпал сапогами в грязи.