Дома не моего детства

Ицик тоже не весть что приносит. Вера вечно хворая. А мама? А Этю лечить с её ногой?

– Ну-ну, Геня, ты не плачь тут…

– Да хрен тебе я плакать буду, сволочь! – И Гинда оттолкнула родственника подальше от себя. – Соне передай, пусть приходит с детьми в следующую субботу. Без тебя.

– Хорошо, передам, – согласился Семён. – А с дворником разберусь: милиция будет приходить раз в три месяца, не чаще. Нормально?

Гинда ничего не сказала в ответ только махнула рукой и отвернулась, словно давая понять: аудиенция закончена.

За спиной хлопнула входная дверь.

– Бедная моя девочка! – раздался из-за печки голос слепой Ханны, и зашелестела молитва.

– Мама, только давайте без этого! – прикрикнула на старуху Гинда. – Пусть пейсатые бездельники на это время тратят – может, и за нас слово скажут, хоть какая польза. Всё, пора щи доваривать: скоро Мойша с Ициком придут, обедать будем, – подцепила ухватом чугунок со стола и снова понесла к печи.

– Генька! Что у тебя за язык? Нынче Ханука[5 - Ханука – освящение, обновление (ивр.

). Еврейский праздник, начинающийся 25 кислева и продолжающийся восемь дней до 2 или 3 тевета. Праздник был установлен во II в. до н. э. в память об очищении Храма, освящении жертвенника и возобновлении храмовой службы Маккавеями, последовавших за разгромом и изгнанием с Храмовой горы греко-сирийских войск и их еврейских союзников в 165 г. до н. э.]…

– При чём здесь Ханука, мама? Девочкам сладости дали. Элке ещё и подарок…

– Так у неё в среду день рождения был!

– И шо? Свечи зажигаем.

Мужчины придут – за стол сядем. Всё по чину, как положено.

– Так молитву надо…

– Ладно, читайте свою молитву: вас Бог любит, может, и услышит[6 - Ханна – любимая Богом (ивр.).]. Только мне не мешайте. – И Гинда стала греметь у печи.

Ханна вздохнула и продолжила молиться одними губами.

Во всё время, пока шёл обыск, Генины дочки лежали за стенкой под цветастым покрывальцем на застеленной кровати, куда их привычно уложила Вера.

И хотя в комнате было тепло, Этю потряхивал озноб. Она приложила ухо к дощатой перегородке и ловила каждое слово. Слёзы сами собой текли по щекам девочки: ей было жалко маму и страшно.

– Не плаць, – говорила Элла и вытирала маленькой ладошкой слёзы сестры. Она научилась рано говорить.

– Я не плачу, – улыбалась сквозь слёзы Этя. – Мы, когда вырастем, никогда так не будем жить. Никогда! Мы будем хорошо учиться. Давай пообещаем друг дружке.