Остров осени

А косточки он складывал у ног (корням подобных,

черным и корявым),

не тяжких, впрочем, вовсе, точно сок движенья,

кипевший некогда, погас. Оцепенел.

И стебельки пространства шелестели нежно

в том, что еще именовалось горлом,

сухую, как стерня, перерастая кровь.

«Да, это я иду, – промолвил, – это мне травою».

Стопы легки столь странно, будто и не были,

но только нитью беспокойства снились,

когда какое-то шумело колесо, и сыпалась мука,

и ветер рвал угрюмо свечей жар из руки

и с яблони цветы.

Не забыл он, что бывают сны. И в каждом теле

вьют гнезда, словно птицы в осокорях,

птенцов выводят, те кричат надсадно,

так помнилось, вернее, забывалось.

И остров памяти блаженно обтекая

песками смутными

мерцающего тела,

он вишни ел.

А коршун между тем висел у солнца.

А оно, багрово, звезде полей сродни,

над кровом возведенной,

не двигалось в заснеженных глазах, хотя и уходило.

Медью глина в краснеющих коснела колеях.

И с горстью вишен, в кулаке зажатых

поистине с усильем смехотворным,

он по дороге изумленья шел.

А тот, кто осиял серпом путь возвращенья

над холмами,

по милосердью, мера чья не имеет меры,

ему позволил о себе не думать

в прозрачный жатвы час

и только слушал,

как дух Григория, сжигая клочья муки,

печать печали совлекая,

как бы ветвями детскими тянулся,

дабы припасть к живительному жалу

в руке жнеца,

блистающей, как утро…

Припасть

и боле ни о чем не знать.

1973

Из сборника «Веселье на крыше»

(1974)

* * *

Борису Смелову

Чашу спокойной пыли

выпьем на крыше.

Прошуршит птица по склону,

Перо дыма качнется вправо,

Из рук выпадут два стекла,

соединенные стальным ободком,

и одно за другим

разойдутся на части

в глубине узкой, как звук.

Счастье – на крыше испить

меру полуденной пыли

И, глянув вниз, вслед за звоном

отметить мгновение,

когда два стекла лягут на плиты –

Два раздробленных кристалла.

Так тает стекло.

Так наступает веселье на крыше

в соседстве с блуждающей

синевой.

…и этого нам не дано знать.