Рисунок по памяти

– Откуда это у вас?

На его лице застыло изумление.

– Я бы предпочел не рассказывать.

– Очень старый сидур[10 - Сидур – сборник молитв и благословений.]. Но дело даже не в самой книге, – он указал мне на печать на титульной странице, – а в этом гербе. Просто поразительно!

– А что в нем такого?

Смотритель оторвался от книги и посмотрел на меня.

– Не берусь утверждать с полной определенностью… Конечно, нужна экспертиза. Но все выглядит так, словно это оттиск библиотеки, принадлежавшей раввину Гурарье.

Вероятно, при аресте сидур позволили оставить – решили поиграть в лояльность, а на допросе уже изъяли.

Мы оба замолкаем. И молчим, наверное, с минуту. Каждому есть о чем подумать.

– Что будете делать с книгой? – словно очнувшись ото сна, спрашивает смотритель.

– Ее место здесь, – отвечаю я.

Он весь светится, словно ребенок, которому подарили щенка.

– Спасибо… Вы не представляете, насколько это ценный подарок…

Молча киваю.

– И все же, может, расскажете, как этот сидур попал к вам?

– Слишком долгая история…

– Ну, может когда-нибудь?

– Может быть.

Я перевожу взгляд на семейную фотографию раввина Гурарье.

Дина улыбается и выглядит такой счастливой…

И чем дольше я смотрю на нее, тем больше мне кажется, что она улыбается только мне одному.

Одежда для пустоты

Орен проснулся от собственного крика.

Сел на кровати. Обвел комнату рассеянным взглядом. Вытер выступивший на лбу пот.

Сердце билось так часто, что казалось, еще немного и взорвется.

Свет фар от проехавшей под окнами машины скользнул по стенам и выхватил из темноты армейскую фотографию в простой деревянной рамке.

На лицах сослуживцев защитная краска. В руках укороченные винтовки для ведения боя в городских условиях. Сам Орен сосредоточен. Показывает пальцем куда-то в сторону покрытых зеленью гор, и смотрит на солдата с рацией за плечами.

Почувствовав его волнение, Майя тоже открыла глаза.

– Снова тот же сон? – спросила она.

Орен кивнул.

Потянулся к тумбочке, где лежали таблетки, но случайно задел стакан с водой. Тот с шумом упал на пол и разбился. В детской тотчас заплакал ребенок.

Майя включила ночник. Поднялась с кровати.

– Ничего, – тихо сказала она. – Я укачаю.

– Хорошо.

Он откинул одеяло и начал собирать осколки.

Колыбельная Майи напомнила ему детство. Слова давно забылись, но мелодия, словно одинокая бабочка под холодным лучом осеннего солнца, все еще жила в голове.