Трюфельный пес королевы Джованны

Александру поражало безмятежное спокойствие, которым был пронизан облик этого садиста. На его лице отражалась внимательная кротость, как отражалась бы она на лице настоящего врача, спасающего жизни детей, а не занимающегося вскрытиями живых младенцев. Ангел Смерти выглядел как настоящий, самоотверженный врач, остающийся на посту во время страшной эпидемии. И оттого он был тем более ужасен. Такую убедительную подделку мог сотворить лишь отец всякой лжи – сам дьявол.

«И в глазах у Птенцова я заметила эту страшную тень, теперь понятно, чью! Когда он смотрел на меня ночью, выжидая, что я отвечу, не проговорюсь ли, не скажу ли чего лишнего ненароком о серебряном псе.

Он не решался задать прямой вопрос, боялся. Этот молчаливый застывший страх, как клеймо, отпечатался в его взгляде навсегда!»

Звонок, раздавшийся в соседней комнате, заставил ее вскочить. Звонила мать.

– Наконец ты дома! – обрадовалась она. – Почему не позвонила утром, когда возвращалась?

– У меня телефон разрядился, а зарядник…

– Можно было попросить телефон хотя бы у твоей ненаглядной Марины!

– Мама… Она погибла.

После долгой паузы мать произнесла совсем другим, осторожным тоном:

– А что случилось?

– Попала под поезд.

– Ты была с ней?!

– Нет, я спала еще. Она уехала раньше.

– Господи… Ведь и ты могла попасть под этот поезд!

– Не знаю… – Перед взглядом Александры возник железнодорожный переезд. – Я бы остановилась.

Когда идет поезд, на стрелке раздается сигнал… Его даже издали слышно.

– Марина могла задуматься и не услышать.

«Скорее, это я могла бы задуматься. – Художница глядела в окно, на порхающий снег. – Я вечно замечтаюсь и не вижу, куда иду. Сталкиваюсь с кем-нибудь, спотыкаюсь обо что-то. Но под поезд или под машину все же не попадала. Марина была трезва, машинист, полагаю, тоже. Он бы дал такой гудок, что мертвый бы очнулся. Но там этот поворот… Поезд показался внезапно, она заметила его поздно, растерялась, заметалась, споткнулась… Только так все это и могло произойти.

Удивительно, что поезд не остановился. И свидетелей нет. Ведь должны были люди что-то видеть? Ведь кто-то стоял на платформе, бродил вокруг этих убогих ларьков…»

Свидетелей утреннего происшествия среди зевак не оказалось. И это было необъяснимо, ведь на станции в утренние часы должно быть довольно людно.