Счастье Кандида

Кент подошел ближе и сказал доверительно:

– Предположим, я выйду завтра утром к помойке выносить slop-ведро и встречу пожилую женщину, живущую в этом доме…

Люси? не возражала.

– Предположим, мы разговоримся и она окажется образованной дамой ста десяти с лишним лет, выпускницей Смольненского инсинуатора благопристойных девиц со знанием четырех европейсковских языков. Она, естественно, пригласит меня на чай – у нее просто не будет другого выхода! И там я встречу прелестную юную девушку, ее внучатую племянницу, одетую в ярко-зеленую узкую блузку и короткую красную юбку.

Тетушка будет звать ее Элпис. А я возьму да и спрошу ее: «Почему вы обращаетесь к ней на греческий манер? Она же Надежда. Ну, хотите на французский манер, тогда Надин. Ну не Элпис же, в самом деле!»

Ящерица покачала головой и равнодушно уперлась взглядом в стену. Казалось, она была удивлена и немного обижена.

– Все-таки Элпис – довольно некрасивое имя. Но что ты в этом понимаешь? Ты ведь просто ящерка и только через миллионы лет сумеешь превратиться в птицу.

И при этом далеко не каждой птице повезет стать Жар-птицей. Хотя перышки на шее у тебя появились. Так что ты скажешь относительно моих планов?

Кент выпрямился.

– Уже час дня. Ты заставляешь меня попусту терять время. Не тереби тюбик с зубной пастой, это совсем невкусно, экая ты лакомка. Невкусно и несъедобно. Румб с подружкой придут к пяти, а я еще ничего не подготовил. Тебе помочь вылезти из стакана? Хорошо, я вижу, ты и сама справишься. Приступаю к парадному осмотру.

Он начал с коридора: справа окна, слева окна; справа солнце, слева – тоже солнце, Кент любил, когда в доме много света. Кент старался, чтобы оба солнца подольше задерживались против его окон. Латунные ручки, щеколды, краны и крючки вешалок были тщательно отполированы – они создавали на полу и стенах множество крохотных солнц, с которыми так любила играть Люси?.

«Румб должен увидеть в моем доме какую-то изюминку», – подумал Кент и прошел на кухню. Вытащил из ящика длинный разделочный нож с полой прозрачной ручкой.

Там в знаменитом ленинеанском растворе, настоянном на мавзолоиде столетней выдержки, плавали два эмбриона орлана-крикуна вислобрюхого. Два крошечных уродца – без всякого брюха, но с огромными клювами. Им, конечно, было не до криков. Они попросту болтались в полной прострации. А когда открывали глаза, бросались друг на друга, какое-то время яростно клевали – это, правда, продолжалось совсем недолго – и вновь засыпали.