Уязвлённое самолюбие

Он мне надоел.

– В понедельник сдаст анализы, и если всё будет нормально, сразу на выписку. До понедельника потерпишь?

Она подошла к висевшему на стене учебному плакату и стала рассматривать его так, словно видела впервые.

– Интересно? – он надел халат и засунул в карман маску. – Может, тебе в институт попробовать, а?

– Он мне проходу не даёт, – продолжала Гульнара, словно, не слыша вопроса. – И совсем не нравится. Ненормальный какой-то. Скажите ему, чтобы отстал, хорошо?

Её голос стал твёрдым.

– Договорились. Ну, а парень-то у тебя есть? Если не секрет, конечно, – Альберт осторожно взял её за локоть.

– Парень? Нет… То есть, да… В общем, я…

– Да ладно, не говори, я ведь так просто. Переведи две свежие ангины в шестую, и он останется во второй один. Можешь туда больше не ходить.

– А назначения? У него ещё вечером супрастин и бициллин, – её взгляд метался от плаката к доктору и обратно. Заметив это, Альберт чуть сильнее сжал её локоть, и, глядя ей в глаза, невозмутимо сказал:

– Не волнуйся.

Бициллин ему утром сделает процедурная, а вечернюю пилюлю он получит от меня.

– Спасибо, Альберт Валентинович! – её локоть сдался. – Я стеснялась попросить. Даже не знала, как сказать…

– Не стесняйся! – по-дружески улыбнулся Альберт. – То есть, конечно, стесняйся. Но проси! – он слегка потянул её к себе, и её глаза оказались напротив его глаз.

В коридоре раздался звонок телефона.

– Я сейчас быстро, – прошептала Гульнара и выскочила из ординаторской.

«Приёмное» – мелькнуло в голове, и через несколько мгновений Альберт был на пути в приёмное отделение.

2

Если, вылепливая Гульнару, матушка-природа на скромность не поскупилась, то в случае с Лидиным она явно пожадничала. Чуть позже, спустя миллионную долю секунды, спохватившись, она-таки решила исправить положение и некоторую порцию этого вредного для мужчины качества зародышу всё же отвесила.

Вложено было в него ещё много других качеств, как нужных, так и совершенно бесполезных для повседневной жизни, но одно среди прочих стояло особняком. Это был дар предчувствия. Не уповая всецело на ниспосланное сверху благо, с ранних лет принялся он развивать его, и уже к рубежу позднего пубертата преуспел в мыслечтении и предвидении человеческих поступков.