Время надежд

Когда молоко уже не лезло в горло, я не капризничал, я пел, что для бабушки Параши было страшнее сказок о конце света. Зная, как бабуля реагирует на мои «арии», я понимал – возражений не будет. У дедушки Вася была одна старая граммофонная пластинка, на которой густой баритон в сердцах просил кого-то:

– О-о, дайте, дайте мне свобо-о-ду!

Я свой позор сумею искупи-и-ть!..

И я, как попугай, повторял эти слова своим детским голоском. Бабушка прекрасно понимала, что таким странным образом я прошусь к другим своим прародителям – деду Васи и бабушке Наташе.

К моим андросовским родственникам она ревновала молча, но яростно. Это я видел по её глазам. И, погудев «для порядку», отпускала меня в обратную путь-дорогу. Но не забывала съязвить:

– Это ты у деда Васи навучился песенки заместо слов человеческих? Погоди, в Андросово тя и не тому эти куркули навучат…

– Это патефон меня научил.

– Тьфу ты! – сплёвывала бабушка и крестилась. – Вот я и грю: ихний пахтефон ничему хорошему не навучит…Василию Петровичу, сдаётся мне, деньги шальные, донбасские, девать некуда – на баловство всякое их изводит.

Я, еле сдерживая слёзы обиды, горой вставал за андросовских стариков, не понимая, что бабушка Прасковья не со зла это «сморозила». От любви так сказала. Точнее от побочного эффекта этого великого человеческого чувства – от ревности к моим адросовским прародителям, которые любили меня нисколько не меньше мартовских.

Глава 7

В СВОЁМ БОЛОТЕ И ЛЯГУШКА ПОЁТ

Василий Петрович был, по воспоминаниям родственников, плохим колхозником, но, как вы уже, надеюсь, поняли из вышесказанного, плотником он был Божьей милостью.

Каким образом ему удавалось без паспорта не раз ускользать из-под неустанного контроля правления колхоза «Восход» на Донбасс, где он с другими подёнщиками ставил крепёж в шахтах Макеевки, Горловки, Енакиево, наверное, одному Богу известно.

Думаю, что именно дедовы походы на Донбасс, положительно сказались на благополучии и процветании хозяйства дедушки Васи и бабушки Наташи.

На так называемые «трудодни» – довольно странная, с точки зрения нормального человека, единица измерения труда колхозника – уровень жизни крестьянина поднять было невозможно. Добротно сработанный, в основном умелыми руками самого деда, большой дом, выкрашенный синей краской, подвели под железную крышу. На подворье была птица – куры и гуси. В большой закуте росли и набирали вес свиньи, в новом амбаре содержалось небольшое стадо овец.