Похищение любви

Эх, дуры мы, бабы, дуры! – обозлилась Лариса. – С ними не так нужно. Не нравится – ну и скатертью дорожка!

– Тебе хорошо, ты сильная, Лара! А у меня ничего не получается. Вот я не разговариваю с ним, уже шестой день пошел. А он сначала: «Зин, ну, Зинуль, Зинуленька…» А потом, день на третий, купил бутылку вина, сидит, телевизор смотрит, вино попивает, усмехается. Я молчу, и он молчит. А дальше что?

– И дальше так. Ничего, не выдержит. Ты, главное, ночью не уступай…

– А тут не могу, – вздохнула Зина.

 – Ты же знаешь, какой он… – Зина виновато улыбнулась.

– Что я знаю?! – рассердилась Лариса. – Я знаю, что паразит он, вот что я знаю!

– Ла-ара…

– Лара, Лара! Сто лет уже Лара!.. И потом, знаешь, что я тебе скажу? Пропадешь ты со своим Володькой, вот что!

– Пропаду, – вздохнув, согласилась Зина.

– Да чего это ты вдруг пропадаешь?! Чего ты сразу соглашаешься?! Прямо зло на тебя берет, ей-богу! Со всеми она соглашается, все ее устраивает, все ей подходит.

Есть в тебе хоть капля гордости? Или нету?

– Нету.

– Ну, это уж ты совсем! – всплеснула руками Лариса. – Это уж ты даешь! – Она вскочила из-за стола и, сбегав на кухню, принесла бутылку вина «Бисер» и две рюмки. – Твое, – буркнула Лариса и выпила рюмку.

Зина, помедлив, тоже выпила.

– Вкусно, – сказала она. – А вдруг мне нельзя?

– Ага, нельзя! – обрадовалась Лариса. – Не вздумай даже слушать своего Володьку! Если настоишь на своем, он уважать тебя начнет, будешь командовать им как хочешь! Представляешь: ты – мать! Ма-а-ать!.

.

Они выпили и улыбнулись друг другу.

– Да… – сказала Зина. – Конечно, ты права. Права…

– Давай-ка споем, – предложила Лариса. – Что-нибудь такое… – Лариса мечтательно-грустно улыбнулась. – А потом еще поговорим, подумаем… Да и что тут думать-то? Рожать надо!..

Они запели романс. В нем для них было столько личного, прочувствованного и пережитого, что безо всякого напряжения, спокойно и просто, вошли они в одно настроение; сейчас их как будто переполняла тоска расставания, большая, без краев, без начала тоска, но каждая чувствовала и понимала эту тоску по-своему.

В голосе Ларисы тоска была горькая, потому что прощание уже случилось давно, а жизнь осталась, а жить вроде незачем и только воспоминание, только чувство, с каким расстались, теперь и есть настоящая жизнь.