Долгий путь вниз

Еще кое-что о правилах

Их нельзя нарушать,

они сами для нарушителей,

следуй им.

Наша спальня: Желтый квадрат

Две кровати –

одна слева от двери,

другая справа.

Две тумбочки –

одна – перед кроватью, что слева от двери,

другая – перед кроватью, что справа.

Посреди – маленький телевизор.

Половина Шона была левая,

почти идеальная.

Моя – правая –

почти свинарник.

На стене Шона висели –

плакат Тупака,

плакат Бигги.

На моей стене –

корявая анаграмма, написанная моей рукой

карандашом, на случай если мама заставит

стереть ее:

ТОПОР = РОПОТ.

Анаграмма –

это когда ты берешь слово,

переставляешь буквы

и получаешь новое слово.

Иногда получается,

что слова как-то связаны.

Например: КАНОЕ = ОКЕАН.

Те же буквы,

другие слова,

но вместе они имеют

общий смысл,

как братья.

Средний ящик

В части комнаты Шона

он один выделялся,

как сломанный зуб

в идеальном ухоженном рту,

зажатый между

верхним – с рубашками,

сложенными аккуратно

одна на другую,

и нижним – с носками

и трусами с майками.

Он слетел с пазов

и застрял на своем месте.

Казалось, средний ящик

заело не случайно,

а чтобы мы с мамой его не трогали.

Там лежал пистолет.

Я не стану делать вид, будто Шон

был паинькой

и послушным мальчиком.

Таким правильным,

что всегда сообщал,

где он,

с кем он

и чем занимается.

Он был не таким.

Когда ему стукнуло

восемнадцать,

мама перестала его пасти

и начала молиться,

чтобы он не загремел за решетку,

и чтобы Летисия не залетела,

и чтобы он

не погиб.

Моя мама повторяла:

Я знаю, ты молод,

у вас бывают разборки,

только помни, когда

ты бредешь в темноте,

убедись, что темнота

не бредет за тобой.

Но Шон,

наверное,

был в наушниках.

И слушал Тупака или Бигги.

Поэтому зачастую

я ложился спать,

свернувшись

на своей кровати,

постепенно засыпая и

смотря на флаконы одеколона

на тумбочке Шона.

И застрявший в пазах средний ящик.

В полном одиночестве.

Но я никогда ничего не трогал,

поскольку не хотел

ненужных разборок

посреди ночи,

вот почему я не трогал

его вещей

никогда.

Раньше было по-другому.

Мне было двенадцать, шестнадцать – ему,

мы на ночь трепались, пока не вырубались.