Прохождение тени

«Ты не бездельничай, – наскакивала на меня Ольга Ивановна, – пока они пишут, сделай транспонацию через квинту вниз…»

Слепые доклевывали последний такт.

– Ну, умнички, заслужили сегодня розеточку алычового варенья…

В первые дни основная моя забота состояла в том, чтобы привести свою хаотическую, необязательную речь в порядок, отладить для общения со слепыми лексические связи и проложить мосты через фигуры умолчания. Запреты, которые я на себя налагала, казалось, были чисто лексического свойства: следовало исключить из своего словаря ряд бестактных глаголов, подразумевающих какие-то невозможные для слепых действия, группу существительных, которые тянут за собой эти глаголы, и прилагательных, обозначающих свойства предмета, относящиеся к зримому миру, – то есть моя мысль все время была занята двойным переводом со зрячего языка на незрячий и обратно (для себя).

Даже когда слепых не было рядом, я продолжала машинально натаскивать себя на мир запахов и касаний, адаптируя свои впечатления или события для слепых, как для каких-нибудь первоклашек. Удельный вес усилий, необходимых для этого мысленного отсева слов, казался намного тяжелей обычного, странно было чувствовать себя дистиллированным голосом, чистым словом, которому не принарядиться в самый невинный жест.

Я стала разборчивой в словах. Мой вываренный в молодежном сленге язык сделался взыскательней к себе, но вместе с тем дыхание фразы – затрудненным: я как будто боялась выпасть из новой языковой стихии, чтобы не потерять с такими усилиями приобретенные навыки, и с этого сопротивления легкой, необязательной речи началось мое постепенное удаление от мира себе подобных и постепенный переход… нет, не в мир слепых, а в свой собственный, который давно требовал серьезности и одиночества.

И мне становилось все легче, словно я выбрасывала по одному мешки с песком из корзины, подымаясь на воздушном шаре, оберегая себя от общения с людьми случайными, под чье косноязычие мне так долго приходилось подстраиваться, чтобы не быть белой вороной, и я удивлялась самой себе: зачем так долго копировала чужие манеры и словечки, которые мне никогда и не были близки? Слепые словно открывали мне глаза на саму себя.

– Как ты с ними общаешься? – спрашивали меня.

Я отвечала фразой, от которой у меня самой уже ныли зубы:

– Они такие же люди, как все.

Мне казалось, что таким образом я могу защитить их достоинство.

Но напрасно я пропускала свою речь через фильтр, на котором оседала пыльца зримого мира.