Карие вишни

Надо мной – голубое небо и ватные облака, подо мной – ромашки. Но дольше пары минут я не могла не дышать. Бедный мой мальчик, как же ты кричишь, и плачешь, и умоляешь, и клянёшься, и просишь, и обещаешь, когда у тебя нет дозы. Неужели, когда ты вдыхаешь этот смрад, ты видишь ромашки? Нет, этого не может быть. В аду нет ромашек.

К Серёжиному отцу я не обращалась. У него была уже новая семья, и Серёжу он давно вычеркнул из своей жизни.

Я считаю, что наркоман – это не клеймо. Исправить ничего нельзя, только если человек умер, а если жив, то всегда есть надежда.

Я скромный нелюдимый человек, для меня огромный стресс – открыть рот и разговориться с незнакомым человеком. Тем более по-английски. Но когда моего сына коснулось несчастье и я ходила по рехабам и тюрьмам, я со всеми разговаривала. С папами и мамами наркоманов, с полицейскими, социальными работниками, психологами. Со всеми, кто мог дать мне надежду. С остальными я по-прежнему не могла рта раскрыть. Я вообще могла общаться только с теми, кто имеет отношение к этому делу.

Другие люди и другие темы в одночасье перестали меня интересовать. Постепенно вокруг меня образовался вакуум. Никто, даже мои родители, не хотели про это слышать.

Я никого не осуждаю. Возможно, и я бы не смогла, окажись на их месте.

Однажды в очередном рехабе я познакомилась с русской женщиной. Её дочь окончила медицинский университет, встретила там парня. Девочка уехала с ним в Нью-Йорк в резидентуру. К ним приходили другие такие же студенты, выпивали.

Но все выпили и пошли учиться, а она бежала за новой бутылкой. Никто из компании не стал алкоголиком, а дочь той женщины – стала.

У меня приятельница была. Она боялась идти в полицию или в рехаб, когда её сын, так же как мой, погибал от наркотиков. Она готовила его для другой жизни, вдруг он в тюрьме встретит плохих людей. Что может быть ещё хуже? Ну и что, если они не читали Достоевского или Сэлинджера, но они, возможно, помогут твоему сыну-наркоману.

Надо стучаться во все двери.

Я не знаю, почему с моим мальчиком это случилось. Но я ни на секунду не верила, что нет надежды ему помочь. Я не могла смириться с тем, что героин сильнее меня.

Я часто думаю – что я упустила? Где не обратила внимания на первые признаки? Где я «запустила» моего мальчика? Ему было всего четыре года, когда мы переехали в Лос-Анджелес из Москвы. Хорошенький, как ангелочек. В городе оказалось много таких, как он, ангелочков.