Обрывки из реальностей. ПоТегуРим

В областных и региональных отделениях эти сведения дополнялись списком литературы по вопросу и снабжались комментариями. После чего информация приходила в центр документации. Эта гигантская работа по архивации культурных ценностей была спешно развернута во время Великой Отечественной войны и продолжалась, не замирая, более полувека. Завершиться не успела – остановлена в начале девяностых. Страны не стало.

Мой тусклый день начинается здесь так: обычно я прихожу первой, спускаюсь по узенькой лесенке в полуподвальное помещение.

Впрочем, чаще я совсем здесь одна – как минимум на пару этажей. Прихожу работать и по выходным – по субботам и воскресеньям. Как только мне посчастливилось попасть в должность, так тотчас схватила острая мысль: ты здесь ненадолго, у тебя здесь год-два, если не меньше! С этой мыслью я отпираю дверь кабинета и включаю казённый скучный свет, разгоняя местный сумрак. Ставлю чайник. На столе, прислонившись к стене, стоит большой портрет Грабаря. Мне предложили как-то украсить своё скромное рабочее место, и я выбрала на складе репродукцию с его неплохого портрета углём, правда, стекло разбито, но мне обещали когда-нибудь починить. Тогда повесят. Кстати, станет хуже. А пока очень уютно. Академик – создатель и первый руководитель моего архива выше носа запорошён своими же бумагами и посматривает лукаво, как я чиню любимые карандаши, раскладываю линейки, проверяю работу ручек; мы переглядываемся. Теперь самое важное. Я открываю ключом железную сейфовую дверь. За ней оказывается вторая, «человеческая». Из комнаты, никогда не ведавшей солнца, тотчас входит сладковатый запах старой бумаги и щекочет пылью в носу, точно как за кулисами. Я чуть морщусь. Светило смеется: «Браво! Милочка, вы сменили одну пыль на другую». Это правда. И мне это нравится! Я выношу из зачарованного места, из-под тусклого ряда гудящих ламп кипу листов разносортной бумаги. Долго вытираю на столе от пыли тяжёлые, добротные папки. Знающие люди запретили трогать их голыми руками. Не случайно старый, тёплый, на первый взгляд, картон на второй день казался мне колючим. Особая пыль. Особый мир. Вскоре я начну работать в перчатках, но мне всегда будет не хватать того странного жжения в подушечках пальцев, которое возникало от бесконечных прикосновений к старой бумаге.

Как только ты развязывал старые тесёмки обложки, под ней оказывался первый, самый жёлтый лист документа.