Голос Незримого. Том 2

Многих Старец для меня, невразумленного,

Указал, их называя имена, —

Сирина, Молеина, Дамаскина, —

Но и многих же запамятовал, отче, я…

А запомнил на всю жисть меж братьей прочею

Я двух иноков с кириллицей в руках,

Думных, статных в голубых их клобуках.

Отче! Были то подвижники Печерские,

Их же пустынь разорил когда-то, дерзкий, я…

И они мне: “Понял ты хотя бы днесь,

Что Ценнейшее сребра и злата есть?”

И с улыбкой в восковую скрылись келию…

Я ж от слов их ощутил смущенье велие.

В те поры меня покинул как раз

Мой Вожатый, по душам заговорясь

С обитателями ласковыми скитскими.

Тож, как вепрь иль сор меж зернами бурмитскими,

Был я здесь… Развеселил меня на миг

Старца милого ребячий вид и лик

Из-под синя куколька, цветку подобного,

В коем Сергия узнал я Преподобного.

Он ласкал, смеючись, бурых медвежат…

Но отвел и от него я вскоре взгляд,

Словно, отче, и пред ним был в чем неправый я…

Четверых еще я помню… Величавые…

Митра солнечная, посох злат и прям,

А на длани – малый выточенный храм…

“Больше, больше, чадо, жалости и милости!

И почто на нашу церковь позарилось ты?!” —

Рек второй мне.

Слово кротко утаив в устах своих…

Прочь пошел, опять потупив очи долу, я, —

И был встречен тут Святителем Николою.

Тонкий лик, бородка клином, взгляд морской —

Вострый, вострый… Мне ль не знать тот лик? Доской

Забивал, чай, сам на нашем на кораблике!

На плечах его сидят – щебечут зяблики,

Он же громче их, грозя мне рукой:

“Ой, разбойниче! Ой, плавателю злой!

Что, уверовал теперь в Царя Небесного,

И в раи Его, и в Суд след Дня Воскресного?”

И тот детский гнев не столько устрашал,

Сколь крушил меня… Так взял бы и бежал!

Да Вожатый всё гостит у горних братиков…

Вдруг – я слышу – шелестит из-за касатиков

Голос Сергиев: “Николае… Мой свет!

Ты, чай, милостивым прозван… Али нет?

Мы же все, кто от Руси, родимся шаткими, —

Люты ль, кротки ль… схожи с сими медвежатками!”

И угодник, всё грозя еще перстом,

Уж шутливо мне: “Добро, что плыл с крестом!

А не то бы закупались в Белом Море вы…

И багряный огнь, не тихий свет лазоревый,

Зрел бы днесь ты… Я ж вас, глупых, пожалел —

Ветр связал и море ввел в его предел,

Ибо тяжко не спокаяться пред смертию…

Морю ж есть предел, но Божью милосердию

Нет и нет его!” – И, прослезясь сквозь смех,

Друг всех гибнущих, всех плавающих – всех —

Отошел.